Прослушка. Как аудиослежка стала искусственным интеллектом (Listening In. How Audio Surveillance Became Artificial Intelligence)
- Введение
- Часть I Встроенные жучки и туннели
- 1 "Вещь"
- 2 Операция "Золото"
- 3 "Башмачок"
- 4 "Акустический кот"
- Часть II Масштабные распределенные системы мониторинга
- 5 Штази
- 6 Эшелон
- 7 СОРМ
- 8 PRISM
- Часть III Культуры домашного самонаблюдения
- 9 Смартфоны
- 10 Умные колонки
- 11 Умные игрушки
- 12 Умные детские мониторы
- Часть IV Окружающие интерфейсы, тайные интеллекты
- 13 AlterEgo
- 14 Jukebox
- 15 Gatebox
- 16 Tanabots
- Кода (Coda)
ВВЕДЕНИЕ
Чтобы перестать видеть, достаточно просто закрыть глаза. Перестать слышать гораздо сложнее.
Даже заткнув уши пальцами, мы можем слышать внутренние процессы нашей нервной системы, а также сокращения мышцы, напрягающей барабанную перепонку, - механизма, который приглушает вибрации, передающиеся во внутреннее ухо. Мы не можем направлять или фокусировать слух так же, как глаза, а это значит, что мы слышим не только звуки и голоса, адресованные нам, но и воспринимаем контент, основанный на частотах, предназначенный для других. Мы часто подслушиваем случайно. Мы также подслушиваем намеренно. Когда это происходит, мы "прослушиваем". Начиная с периода после Второй мировой войны, эта книга исследует, что происходит, когда акт слушания мутирует в слежку и впоследствии усиливается, индустриализируется и вооружается корпорациями, военными организациями и правительствами.
Во время Второй мировой войны тайное наблюдение осуществлялось державами Оси и Союзниками для получения разведывательной информации, которая в конечном итоге привела бы к территориальным преимуществам на местах. Сегодня, помимо использования в идеологических и военных целях, слежка применяется в более политически неопределенных схемах, таких как продвинутая аналитика веб-пользователей и монетизация персональных данных. Информация, полученная из наших цифровых взаимодействий, продается и покупается для обучения алгоритмов машинного обучения. В свою очередь, обладая соответствующими данными, эти алгоритмы предиктивно моделируют все - от экономических тенденций и погодных условий до логистики здравоохранения и продолжительности человеческих отношений. "Прослушивание" исследует прошлые и нынешние формы аудиослежки и размышляет о том, как будущие системы искусственного интеллекта (ИИ) формируются на основе звуковых стратегий, зародившихся в период ранней Холодной войны.
Если рассматривать их в совокупности, стратегии, технологии и подходы к слежке, проанализированные в этой книге, говорят о том, что мегаломаниакальное стремление записывать и слушать все, что когда-либо было произнесено, глубоко заложено в технологическую операционную систему западной культуры; это обоснование приводит к нормализации аудиослежки с момента до рождения - через ультразвуковые записи и изображения, размещенные в социальных сетях - и далее. От стремления Томаса Эдисона записывать "важные речи мужчин и богов сквозь века" (Trower 2012: 68) до схожей убежденности Чарльза Бэббиджа в том, что "сам воздух - это одна огромная библиотека, на страницах которой навечно написано все, что когда-либо сказал мужчина или прошептала женщина" (Trower 2012: 113), существовало желание захватывать, хранить и распространять аудиоданные, представляющие спектр человеческих эмоций и опыта.
Это представление об эфире как о вселенской аудиотопии является ранним предшественником "облака" и удаленных ферм данных, которые оно скрывает. Через такие метеорологические аналогии в культурном сознании открывается пространство безграничной емкости хранения. Репозиторий волновых форм находится вокруг нас; он атмосферен в этом смысле и мгновенно доступен, даже если мы не можем его видеть или трогать. Прогнозируемый размер этого пространства отражается лишь в масштабе желания заполнить его данными.
Огромная плотность вибрационной информации, накапливаемой в этом мегаломаниакальном репозитории, заставляет Хито Штайерль прийти к выводу, что при рассмотрении огромных коллекций данных "не видеть ничего осмысленного - это новая норма", и более того, простое захватывание и хранение данных больше не является проблемой. Вместо этого "фокус смещается с приобретения на различение" (2020: 139-40). В условиях дефицита автоматизированные системы, такие как инспекторы пакетов данных, выискивают сигналы во входящем шуме. Инструменты машинного обучения и системы ИИ, которые они формируют, стали новыми сенсорными проводниками; всевидящие слушатели, занимающие миллионы постов наблюдения и открывающие новые способы восприятия и слышания закономерностей ассоциаций.
Существует несколько способов восприятия "Прослушивания". Книга разделена на четыре части, каждая из которых содержит четыре главы.
Порядок следующий: Часть I: "Встроенные жучки и туннели" (1945-1960-е гг.); Часть II: "Масштабные распределенные системы мониторинга" (1950-наши дни); Часть III: "Культуры домашного самонаблюдения" (1990-е-наши дни); Часть IV: "Окружающие интерфейсы, тайные интеллекты" (2018-будущее). Каждая часть посвящена эпохе слежки, которая имеет общие звуковые технологии, характеристики мониторинга и социально-политические и социально-экономические амбиции.
Каждая глава разделена на восемь одинаковых подразделов - Процесс, Запись, Прогнозирование, Миры, Голос, Качество звука, Нарушение и Интимность - что означает, что "Прослушивание" можно читать горизонтально или вертикально. Таким образом, темы можно просматривать в режиме "плейлиста", или каждую главу можно читать вертикально от начала до конца (как прослушивание кассеты). Это позволяет открыть разные каналы, каждый из которых предлагает отдельный способ навигации и прочтения звуковой дуги, раскрывающей, как аудиослежка стала ИИ.
Начиная с 1945 года, первая глава посвящена жучку "Большая печать" Леона Термена. Также известный как "Вещь", он стал пионером в области пассивной передачи аудиосигналов, что, в свою очередь, повлияло на развитие технологии радиочастотной идентификации, теперь просто называемой RFID.
Созданное Советским Союзом и подаренное Соединенным Штатам как символ доверия и сотрудничества, подслушивающее устройство "Большая печать" было встроено в деревянную копию американского национального герба. Раздел далее охватывает (под)земные стратегии "Операции Золото" в 1950-х годах, когда Великобритания и США прорыли туннель в советскую зону оккупации в Берлине для мониторинга военных коммуникаций.
Завершается он описанием все более причудливых операций подслушивания, таких как скрытые микрофоны, спрятанные в каблуках туфель дипломатов, которые мы назвали "Башмачок" вместо какого-либо официального названия операции, и проект ЦРУ 1960-х годов "Акустический кот", в рамках которого кошке под мех был вшит микрофон и передатчик, чтобы обеспечить мобильное подслушивание, пока она кралась вокруг советского посольства в Вашингтоне, округ Колумбия.
Часть II усиливает способы, которыми отдельные модели аудиоинтеллекта с середины 1940-х годов были расширены до национальных систем слежки. Она фокусируется сначала на коварных и всемогущих методах прослушивания Министерства государственной безопасности Восточной Германии, более известного как Штази, поскольку они расширили сферу и охват военной слежки на население Восточной Германии. Затем она исследует государственные программы, вдохновленные аппетитом Штази к записи, такие как PRISM Агентства национальной безопасности США; программа "Эшелон", управляемая "Пятью глазами" (США, Канада, Великобритания, Австралия и Новая Зеландия); и российская государственная программа СОРМ.
Часть отслеживает трансформацию методов аудиоразведки: от использования для шпионажа за вражескими государствами до применения к повседневным гражданским коммуникациям, как это было раскрыто разоблачителями, такими как Эдвард Сноуден в 2013 году. На культурном уровне четыре главы раскрывают медленное разрушение ожиданий в отношении личной конфиденциальности, которое сопровождало эту систематическую перестройку слушания.
Обращаясь к эпистемологическому сдвигу от крупномасштабных международных систем мониторинга к проникновению в персонализированные домашние пространства, Часть III исследует нашу собственную причастность к самонаблюдению. Она концентрируется на "умной" революции и, более конкретно, на том, как мы приглашаем в наши дома "умные" технологии, такие как мобильные телефоны, колонки, детские игрушки и Wi-Fi детские мониторы. Мы делаем это в надежде сделать нашу жизнь более комфортной, удобной и связанной, и в процессе добровольно жертвуем личным пространством и конфиденциальностью.
Последующая перекалибровка границ личной конфиденциальности имеет значительные последствия для того, как аудиоданные, полученные из наших домов, используются для разработки ИИ и формирования больших языковых моделей (LLM). В основе глав лежит предположение, что капитализм был модифицирован и рационализирован слежкой, где сбор данных становится основной функцией продукта или услуги. Для таких ученых, как Шошана Зубофф, это равносильно ощутимому сдвигу в экономическом порядке вещей, который привел к началу новой эры - эры капитализма слежки (Zuboff 2019) - слежки в интересах капитала. Но это также и капиталистическая слежка - капитализм на службе производства всеведущего вычислительного сенсориума.
Часть IV книги переходит в более спекулятивный режим, чтобы рассмотреть набор существующих генеративных технологий ИИ и возможные траектории их развития и использования. Она начинается с устройства "AlterEgo" из Массачусетского технологического института, через которое акт слушания пересекает внутренне-внешний раздел тела, чтобы улавливать внутренний голос посредством микродвижений шеи и челюсти при мышлении. Рассматриваются также рост виртуальных компаньонов и будущее музыки, генерируемой ИИ, чтобы мы могли более четко услышать, как самые интимные пространства и отношения используются компаниями для определения поведенческих паттернов, сбора данных и применения теории обнаружения (способности отличать сигнал от шума), чтобы вероятность любых релевантных исходов могла быть экономически использована. Это современная перекалибровка "Музыки сфер" Пифагора; небесные тела "Musica universalis" - Солнце, Луна и планеты - заменены данными, корпусом и запросами.
Анализ "танаботов" (чат-ботов, основанных на данных и записях умерших людей) составляет заключительную главу "Прослушивания" - сигнализируя о трансмутации жизненных флюидов в цифровых фантомов. Также известные как "призрачные боты" или "мертвые боты", танаботы - это новые технологии в растущем секторе "grief tech" (технологии скорби), которые оживляют аватары на основе ИИ для достижения цифрового бессмертия. Глава рассматривает последствия будущих форм слежки, основанных не только на информации, полученной от умерших, но и на экстрактивном потенциале предиктивных данных, приписываемых эмбриональным ботам или "эмботам", которые цифровым образом предсказывают будущее, "прослушивая" тех, кто еще не жил.
От предрождения и посмертия до новых форм нечеловеческого сознания, устройства и процессы аудиослежки очерчивают дугу расширенных и абстрагированных жизненных циклов. В то же время рисуется и другая дуга, пересекающая ось временности. Эта дуга отслеживает модуляцию техник звуковой слежки, поскольку они становятся алгоритмическими методами - формой понимания, которая позволяет нам более точно оценивать наши текущие и будущие отношения с такими разрушительными и инновационными технологиями, как ИИ, робототехника и голография. Опираясь на работы таких мыслителей, как Шерри Тёркл и Донна Харауэй, книга создает мультисенсорный подход к своим кейсам, чтобы исследовать, как такие технологии переопределяют наши отношения с самими собой, а также с окружающим миром.
Звуковые фильтры, которые намеренно избегают нашей склонности использовать визуальные метафоры, применяются на протяжении всей книги для объяснения связей между различными формами слежки, именно потому, что они предвосхищают то, как "интеллект" во всей его экзегетике захватывался, усиливался и передавался со времен Второй мировой войны. Таким образом, терминология и концепции, основанные на звуке и частоте, используются на протяжении всей книги. Они опираются на работы разнообразного круга практиков и теоретиков, таких как Жак Аттали, Саломе Вогелин, Дж. Г. Баллард, AUDINT и Кэролайн Бассетт, чтобы усилить повествовательную тишину нерассказанных и незвучащих историй и будущего.
Наше осмысление культур ИИ также было подвержено влиянию растущего критического корпуса работ, связанных с машинным обучением, ИИ и его использованием в разведывательных и коммерческих секторах. На протяжении всей книги проходит идея о том, что исторически существовал недостаток критического осмысления ошибочных онтологий, трансгрессивной этики и политической власти передовых вычислений. Предполагается, что область ИИ, возникшая в значительной степени из тайной практики военной слежки и шпионажа, часто рассматривалась как научно-фантастическая платформа для спекуляций о будущих опасностях или возможностях, без учета ее исторических или текущих последствий.
Даже сталкиваясь с критическими голосами, мы утверждаем, что супрематистское представление о "сингулярном" "интеллекте" систем ИИ является контрволной, подавляющей шум: что предположение о возникающем технологическом блеске редко оспаривается. "Прослушивание" позиционирует это представление как опасное предписание, а не как умное предсказание. Этот аспект книги предваряется и направляется работами практиков и теоретиков, таких как Кейт Кроуфорд, Хито Штайерль, Сафия Умоджа Нобл, Мануэль Деланда и Маттео Паскинелли, чтобы помочь нам ориентироваться в критических путях от периода ранней Холодной войны до наших дней и далее.
Учитывая, что траектория развития ИИ основана на тайном прослушивании, разумно предположить, что невысказанные волнообразные основы, поддерживающие этот новый цифровой "гиперобъект", будут влиять на его эволюцию. Также разумно предположить, что цифровой сенсориум и его распределенные узлы восприятия, вероятно, не будут тем, что люди идентифицируют как механизмы производства чувств или агентности. Вместо этого искусственная агентность будет, посредством массивных наборов данных, оценивать новые типы мышления и осознания, которые не зависят от способностей сенсорных механизмов тела доставлять внешнюю информацию в мозг. Хотя наши антропоморфные тенденции часто сбивают нас с толку при попытке понять другие формы интеллекта, здесь они могут ненадолго послужить нам, указывая на глубокое обучение, которое проистекает из скрытого и двуличного восприятия.
"Прослушивание" раскрывает, как двойные циферблаты нарушения и интимности вращаются с возрастающей скоростью по мере появления новых интернализованных форм мониторинга, таких как AlterEgo. Книга написана, чтобы помочь нам понять, как связанные с этим звуковые техники, системы верований и культурные одержимости захватом и архивированием данных и записей были упущены из виду как основные движущие силы в развитии ИИ. От удаленных иностранных объектов до интимных домашних пространств, внутреннего голоса и посмертной реконструкции голоса, аудиослежка постоянно нацелена на захват личных динамик и отношений. Узы эмоциональной близости между друзьями, любовниками и семьями, даже связь с собственными мыслями, были и продолжают перестраиваться технологиями, которые отслеживают наши телефонные звонки, текстовые сообщения, электронные письма и публикации в социальных сетях.
Наше представление о конфиденциальности абстрагировалось, и во многих случаях наша способность ориентироваться в ней была растворена нашим стремлением документировать, анализировать и делиться мельчайшими деталями нашей жизни. Неуловимая акустика конфиденциальности была проблематизирована до такой степени, что мы даже не знаем, желательны ли еще не слышимые сферы личной интимности. "Прослушивание" повествует о перекалибровке наших отношений с слежкой и повсеместном хронировании публичных и частных доменов посредством звукозаписи. Звук стал сенсорным каналом, через который мы наркотически передаем информацию о наших личных желаниях и действиях. И, делая это, мы "подпитываем" нашу приверженность снабжению новых форм алгоритмического интеллекта обширной библиотекой сенсорной информации. Самые интимные человеческие звуки и данные используются для озвучивания новой эпохи. Мы в игре. Один трек набирает обороты, другой затихает. Слушаем, отключаемся.
ЧАСТЬ I ВСТРОЕННЫЕ ЖУЧКИ И ТУННЕЛИ ГЛАВА 1
"ВЕЩЬ"
Современная история аудиоразведки начинается в Москве 4 августа 1945 года, хотя западные союзники осознают ее значение лишь почти через семь лет. Ближе к концу Второй мировой войны советские школьники подарили carved wooden replica Большой печати США послу Советского Союза в США У. Авереллу Гарриману как символ продолжающегося доверия и сотрудничества между двумя странами. В действительности, этот подарок стал первым шепотом Холодной войны. Секретно спрятанный в нем жучок слежения использовался для подслушивания разговоров Гарримана и его преемников в Спасо-хаусе до его обнаружения в 1951 году.
Новая технология, которая питала жучок, была техническим достижением, которое должно было ускорить развитие аудиоинтеллекта на следующие два десятилетия: пассивное подслушивающее устройство без проводов и источника питания. Внутри декоративной деревянной резьбы, расположенный прямо за клювом орла, находились едва заметные крошечные отверстия, сделанные ювелирным сверлом. Эти крошечные пробоины в скульптурном дереве позволяли голосам проникать в резонансную камеру жучка. Гибкая диафрагма, находившаяся внутри, соответственно меняла свои размеры. Вместо того чтобы полагаться на батареи, которые нужно было бы менять, или проводной источник питания, который легко было бы обнаружить, микрофон активировался сверхвысокочастотным сигналом, направленным на него из фургона, припаркованного рядом со зданием. Сигнал модулировался, когда звуковые волны от разговоров ударяли по диафрагме жучка, прежде чем отразиться обратно к слушателям, скрывавшимся в стационарных автомобилях снаружи. Характер этой схемы, заключающейся в прерывистом прослушивании и работе устройства, означал, что его было и до сих пор почти невозможно обнаружить (Isecom 2008: 298).
Подслушивающее устройство стало известно как жучок "Большой печати" (Great Seal bug), также называемый "Вещь" (The Thing) разведывательными сообществами. Разработанное русским технологом и изобретателем Львом Сергеевичем Терменом, более известным на Западе как Леон Термен, оно широко считается одним из первых эффективных применений пассивной RFID-технологии, которая сейчас повсеместно используется в системах цифрового отслеживания и логистики. Во многих отношениях жучок отражал функциональные аспекты одноименного музыкального инструмента Термена, "терменвокс" (также известный как "эфирофон"), созданного в 1928 году. Это раннее электронное устройство также активировалось без прикосновения, и на момент его изобретения бросало вызов ранее существовавшим представлениям о причине и следствии благодаря своему поразительному манипулированию вибрационной физикой.
С 1927 по 1938 год Термен жил в Соединенных Штатах со своей женой Лавинией Уильямс и стал небольшой знаменитостью благодаря своему новаторскому инструменту. Как музыкальное устройство, он был предшественником синтезатора, но значительно отличался тем, что на нем играли без физического контакта, используя то, что ученые на момент его изобретения называли "эфиром" - средой, заполняющей все пространство и "служащей носителем электромагнитных волн" (Glinsky 2005: 21). Эфир был оккультным пространством, в которое Термен пытался проникнуть дальше, пытаясь разработать телевизионную технологию в Советской России. Это также была та область, где, как он думал, он найдет ответы на вопрос о возвращении к жизни умершего лабораторного ассистента.
Советский Союз разрешил Термену гастролировать со своим изобретением по Соединенным Штатам и Европе, регистрируя патенты и получая доход, который позже использовался СССР для деятельности против американских интересов. Однако после меньших, чем ожидалось, продаж и растущих долгов он внезапно вернулся в Советский Союз в 1938 году. Другие теории о мотивах внезапного отъезда Термена из Соединенных Штатов варьируются от тоски по дому до уклонения от уплаты налогов и похищения государством. Известно, что по возвращении и в течение многих лет после этого он был вынужден работать в секретной шарашке в системе ГУЛАГа. Именно во время его работы советским военным ученым ему было поручено спроектировать "Вещь" по приказу печально известного жестокого главы НКВД (тайной полиции в Советской России до появления КГБ) Лаврентия Берии. В брифинге Берии Термену было указано, что "проводов быть не может, традиционных микрофонов быть не может, и система должна быть заключена во что-то, что не привлекает к себе внимания" (Glinsky 2005: 259). Военная разработка "Вещи" отражает точный контроль Берии над операцией, но само устройство воплощает артистический талант и оккультные увлечения его изобретателя.
В России 1940-х годов аудиослежка была обычным делом среди врагов, причем все русские сотрудники резиденции американского посла находились под наблюдением американцев. По прибытии гостям здания вручались карточки с приветствием и предупреждением о том, что им следует ожидать постоянного наблюдения:
Каждая комната контролируется КГБ, и весь персонал является сотрудником КГБ. Мы полагаем, что сад также может находиться под наблюдением. Ваш багаж могут обыскивать два или три раза в день. Ничего никогда не крадут, и вещи почти не трогают. (Hyde 1988: E3490)
Мы можем только догадываться, как это повлияло на гостей и жителей посольства США, и, следовательно, что было записано жучком "Большой печати". Известная слежка меняет поведение людей, за которыми слушают (Schneier 2018: 309), будь то самоцензура или более активные формы сокрытия информации. Учитывая фоновый уровень подозрительности в Соединенных Штатах и союзных дипломатических и разведывательных кругах, тем более впечатляющим было то, что жучок оставался необнаруженным в кабинете одного из самых стратегически важных западных дипломатов того времени так долго.
Ключом к его успеху была его необнаружимость, но это также делало процесс записи относительно трудным и сложным для преобразования в военную разведку. Требовалась высокая степень точности для активации и получения аудиосигнала от "Вещи", и записи собирались стратегически, поскольку устройство было уязвимо для обнаружения только во время использования. Активируй его слишком часто, и его бы обнаружили, но если бы использовали слишком редко, важная информация могла быть упущена.
Даже при таких очевидных технических проблемах этот инновационный метод записи продолжал влиять на западную акустическую слежку в течение двух десятилетий после его обнаружения. Сразу после обнаружения британский военно-морской флот отправил шесть ученых в специализированную лабораторию Marconi, где они провели обратную разработку технологии жучка и разработали собственное подслушивающее устройство под названием "SATYR" для британской контрразведки и службы безопасности MI5. Позже в том же году один из инженеров, Питер Райт, описал разработку итерации технологии наблюдения "с использованием двух британских зонтов в качестве передающей и приемной антенн" (Wright 1987: 23).
Через полтора года после начала проекта офицер разведки Роджер Холлис, как сообщается, отметил "черную магию" британского прототипа во время его первой демонстрации (Wright 1987). Существуют рассекреченные отчеты, показывающие, что ФБР также изучало "Вещь", заимствуя оборудование у Национального бюро стандартов для определения ее сверхвысокой частоты (Conrad 1952a, 1952b). SATYR впоследствии использовался для шпионажа британскими, американскими, канадскими и австралийскими военными на протяжении 1950-х годов, обычно против Советской России или стран Восточного блока. Его влияние было отмечено вторым послом в Советском Союзе Джорджем Ф. Кеннаном, который стал свидетелем его обнаружения:
У меня сложилось впечатление, что с его обнаружением все искусство межправительственного подслушивания поднялось на новый технологический уровень. (Murray 2017: онлайн)
В 1960 году жучок "Большой печати" обрел новое значение, когда американский сенатор Генри Кэбот Лодж-младший сослался на него в Организации Объединенных Наций как на защиту от утверждений о том, что самолет-разведчик U-2, сбитый Советским Союзом в их воздушном пространстве, представлял собой исключительное нарушение международного права. Ссылаясь на жучок, Лодж попытался проиллюстрировать, что это было частью исторической модели шпионажа и контршпионажа между восточными и западными державами того времени. Эти драматические разоблачения проникли в общественное сознание, посеяв семена интриги, которые, как покажут последующие главы, уступили место культурному принятию тайной записи голоса в нашей повседневной жизни.
Техническая изощренность устройства и демонстрации Лоджа также помогли "окультурить" практику акустической слежки, проводимой частными детективами (ЧД) по гражданским делам: идея о том, что эксперты могут использовать прецизионное аудиооборудование для записи и прослушивания любого высказывания, впоследствии была закреплена в массовом сознании фильмом Фрэнсиса Форда Копполы 1974 года "Разговор".
Коппола нанял Хэла Липсета, частного детектива и главного следователя Сенатского комитета по Уотергейту, для консультации по методам аудиослежки в фильме. Во время слушаний комитета Липсет продемонстрировал, как подслушивающее устройство может поместиться в пустой бокал для мартини (Holt 1991), что показало, насколько вездесущим стал призрак "жучков" в представлении СМИ. Он также был признан своими коллегами как человек, который повысил статус частных детективов наравне с юристами, с которыми они часто работали (Gray 1981). Теневой мир шпионажа выходил на поверхность, обладая такой изощренностью, которая предполагала, что наши чувства могут работать сверхурочно (и на расстоянии) с небольшой помощью технологий.
Одним из самых трансгрессивных аспектов жучка "Большой печати" было то, что он был подарен. Если бы американские чиновники отказались от резьбы, это вызвало бы осложнения, учитывая политическую чувствительность того времени. Таким образом, отвергнуть явный жест доброй воли было невозможно. Поэтому он был выставлен в кабинете посольства, комнате, которая использовалась для различных целей и принимала множество гостей на протяжении многих лет, причем госсекретарь США Джордж К. Маршалл использовал ее как свою спальню во время визита в 1947 году (Glinsky 2005: 271). Такие огромные разведывательные достижения могли быть возможны только путем подрыва культур дарения подарков и народной аутентичности для получения доступа в это интимное пространство.
Добровольный характер принятия американцами "Большой печати" в посольство США говорил о его функции как подарка, "презента, щедро данного даже тогда, когда в жесте, сопровождающем сделку, присутствует лишь вежливая фикция, формализм и социальный обман, а на самом деле существует обязательство и экономический корыстный интерес" (Mauss 1950: 4). Декоративная резьба национального символа орла не нуждалась в явной пользе, что делало ее размещение на территории США стратегическим использованием этой древней формы обмена.
Два существенных элемента традиционного дарения подарков - это честь, придаваемая богатством, и обязательство ответить взаимностью (Mauss 1950: 11), чего американцы напрямую не сделали. Их непроизвольным ответом был обмен информацией с русскими. Обнаружение "Вещи" стало непреднамеренным вторым подарком Соединенным Штатам в виде ассимилированной технологии, которая способствовала развитию пассивных подслушивающих устройств, таких как SATYR.
Жучок "Большой печати" также использовал воспринимаемую аутентичность традиционного ремесла в качестве камуфляжа. Корни русской резьбы по дереву уходят в народную крестьянскую культуру XIX века, где она выставлялась на фасадах домов. Многие здания фактически до сих пор "гордо увенчаны прекрасно вырезанными головами лошадей, оленей или уток, возвышающимися высоко над берегами огромной северной реки" (Kruglova 1981: 8). Выбор скульптуры в стиле народного искусства для сокрытия передового подслушивающего устройства играл на чувствительности США относительно их растущей репутации мировой сверхдержавы. Орел, символ превосходства в воздухе и наблюдения, и высший хищник, с которым Соединенные Штаты ассоциировали себя со времен Второй мировой войны, был искажен. Термен вынул червя изо рта птицы и спрятал его в резьбе.
Даже для экспертов аура подарка защищала его от немедленного подозрения: когда жучок внутри подарка был впервые обнаружен, техник безопасности, нашедший его, снял деревянную резьбу и ударил молотком по стене, на которой она висела. Он искал источник сигнала, но, не найдя его, озадаченный специалист пришел к выводу, что подслушивающее устройство должно быть внутри орла (Glinsky 2005: 271). После "Вещи" не только стены могли слушать; это было буквально все и вся. Как мы услышим на протяжении всей книги, мы сосуществуем с множеством известных и неизвестных подслушивающих устройств - телефонов, динамиков и игрушек, среди прочих - не будучи уверенными, как наши высказывания могут быть использованы.
Таким образом, жучок "Большой печати" стал предшественником умного объекта, "подарком" современных технологий, который впоследствии нарушил границу между общественным и частным и открыл дверь для домашней слежки. Передатчики могут быть спрятаны в любом небольшом углублении, а микрофоны - в ручках или детекторах дыма.
Пассивное питание этих устройств означало, что физические улики, такие как провода, больше не были надежными индикаторами аудиослежки, фрагментируя парадигму шпионского ПО в более параноидальный ландшафт для частных граждан. То, что когда-то было встроено в архитектурные элементы, теперь превратилось в реальность, в которой все объекты потенциально следят за нами, особенно те, которые мы приглашаем в свои дома.
Хотя целью "Вещи" было помочь советскому разведывательному сообществу прогнозировать внешнюю политику США и военные махинации, она также была частью "техно-колониальной линии", описанной Беном Викерсом и К. Алладо-Макдауэллом (2020) как предписывающей, так и предсказательной. Она помогла создать иррационально тревожный шаблон мира Холодной войны через шумный и неполный акустический разведывательный материал, который она собирала, где худший прогноз все еще был наименее рискованным для принятия действий. Благодаря своему обнаружению и технологическому распространению через западные разведывательные круги, она также увеличила использование подслушивающих устройств и шпионского ПО в военных операциях и медийных представлениях.
В 1940-х годах использование скрытых подслушивающих устройств не было чем-то новым в союзных кругах. Однако корпус жучка в эмблеме американской мощи, подаренной детьми, казалось, предписывал новый тип военной философии: русской "Маскировки", которая пропагандирует стратегический обман в форме дезинформации, трюков, фальсификации и подделки (Jones 2007). Предсказание как процесс является антитезой "Маскировки", поскольку оно зависит от информации, считающейся надежной, измеримой и реалистичной. Оно моделирует аспекты будущего на основе текущих данных и определяет, что достаточно важно, чтобы вызвать вероятные события. По-своему "Вещь" предсказала и предписала глобальное будущее, в котором Соединенные Штаты и Советский Союз, бывшие тогда союзниками, станут врагами, и тем самым определила величие своих сверхдержав в противостоянии друг другу.
В этом смысле жучок выел себя из сердца печати и заразил то, как Соединенные Штаты воспринимали себя по отношению к сбору разведданных и своему последующему глобальному положению после Второй мировой войны.
По мере того как мы прослеживаем повествовательную дугу от аудиослежки к ИИ, мы также будем отображать ритмичные обмены технологиями слежки и прослушивания, поскольку они регулярно перемещаются между военным и гражданским мирами, каждый переход легитимизирует и контекстуализирует другой. В обоих мирах, сценарии использования и соответствующие уровни финансирования и культурных инвестиций, такие технологии, как симуляторы, игровые движки и ИИ, постепенно разрабатываются для различных рынков или используются против врагов, эстафета разработки передается тому, кто бежит быстрее всех.
Например, технология RFID Термена породила новые возможности, перекалиброванные для ряда применений, от бесконтактных платежей до телеметрического отслеживания животных и людей посредством эволюции "Smartdust" - системы крошечных микроэлектромеханических датчиков, способных обнаруживать широкий спектр явлений, от химических веществ до вибрации (Marr 2018).
В последнее время RFID вернулась в военное использование в сочетании с ростом Интернета вещей (IoT) для повышения эффективности цепочек поставок за счет улучшенного отслеживания логистики. По мере того как технология Термена приближается к своим объектам, она становится частью отслеживаемых объектов, проверяя и укрепляя миры, которые отделяют их от других точек данных.
Таким образом, удаленный характер жучка "Большой печати" предвосхитил разработки в ряде бесконтактных технологий, исследованных в последующих главах: от голосовых домашних акустических систем до детских мониторов. "Вещь" предсказывает другие "вещи", но, что особенно важно, это вещи, в которые встроена присущая им интеллектуальность - своего рода разумность, которую мы все еще пытаемся понять, и которая радикально изменяет и ставит под сомнение наше понимание и отношения с нашей собственной внутренней жизнью.
Функция и назначение слежки в бытовых продуктах гибки. Положением по умолчанию любого устройства, собирающего данные, является их хранение, при этом соответствующие чувствительные аспекты в значительной степени игнорируются. Таким образом, эрозия личной конфиденциальности медленно нормализовалась в соответствии с траекторией военных технологий наблюдения, поскольку они трансформировались и проникали в бытовые сферы. От преднамеренных точек данных, собранных в историю человеческим разумом, до ткани или материала, который может понять только алгоритм.
Таким образом, расширение прослушивания с использованием "Вещи" также сигнализировало о новом типе данных, неразрывно связанных с современными культурами ИИ. В то время как от людей-операторов скрытого прослушивания всегда ожидалось обобщение и анализ услышанного при предоставлении разведданных, использование жучка предлагало возможность дословной транскрипции и новый идеал наблюдения: идею о том, что все секреты могут быть реально подслушаны. В этом сценарии более полные и систематические формы прослушивания привели бы не только к новым, более точным способам прогнозирования действий противника, но и к управлению поведением на основе четких статистических показателей.
На фоне этого идеалистического фона возникла проблемная реальность шума в данных, вызванного техническими ограничениями устройства или помехами от нежелательных голосов. Технологические помехи, нерелевантные разговоры и перекрестное захватывание частот были включены в этот новый тип зашумленного частотного набора данных. Архетип полного набора данных в виде устной речи и шума или "грязных" данных в нем становился все более нормализованным в разведывательных сообществах в последующие десятилетия. Лучшим примером этого стала утечка файлов Сноудена в 2012 году, где отсутствие разборчивости в плотных данных наблюдения показало стандартные условия, при которых наши личные данные конструируются и коммерциализируются; быстрое накопление разведданных, но относительно медленное присвоение смысла породило невротическое желание извлекать закономерности из хаоса случайной статистики (Snowden 2014).
В кажущемся параноидальным мировоззрении, определявшем период Холодной войны, любое понятие набора данных было наполнено характеристиками частичности и неполноты, а тревога, заговор и страх спекуляций заполняли пробелы в понимании. "Вещь" представляла собой начало нового подхода к данным, период, когда эволюция и успех методов сбора привели к изобилию информации, которую людям было практически невозможно осмыслить.
Предсказание стало невозможным без аналитической помощи инструментов машинного обучения. Поэтому было бы более точным назвать "апофенией" - восприятием закономерностей в кажущейся случайности - а не паранойей, наиболее показательным двигателем как для разведывательных, так и для ИИ-сообществ в этот период геополитической напряженности (Steyerl 2020).
Интимность - это заговор, который подслушивание использует в своих целях. То, что традиционно происходит как добровольный обмен между сторонами, превращается в посягательство, нарушающее права субъекта, чье раскрытие должно быть сбалансировано взаимной уязвимостью. Раскрытие слушателем деталей жизни субъекта приобретает дополнительный вес, поскольку нам трудно принимать людей на веру, и вместо этого мы рассматриваем обнаружение тайных высказываний как признак очевидной правды (Marar 2014: 71).
Обходя все подозрения под маской дара, жучок "Великая печать" нейтрализовал недоверчивость слушателя, потому что информация, собранная тайно, является открытием. Высказывания, зафиксированные "Этой штукой" (The Thing), были интимными, потому что их уязвимые говорящие не знали, накладывать ли текст поверх подтекста, так как в любой момент кто-то мог подслушивать. Вмешательство в частную жизнь субъектов на расстоянии - основа современной слежки. Однако раскрытие секретов требует вложений, либо в развитие доверия между доверенными лицами, либо в разработку технологий, обходящих секретность.
Подход Теремина к обходу традиционных форм интимности основывался на его изобретении устройств, которые устанавливали дистанцию между телом и кнопкой. После огромного ажиотажа в СМИ, последовавшего за похищением младенца героя авиации Чарльза Линдберга в 1932 году, Теремин разработал электромагнитную систему сигнализации для использования вокруг детской кроватки. Это было предшественником пассивного прослушивания жучка "Великая печать", где сигнализация срабатывала, если злоумышленник проникал в электромагнитное кольцо (Glinsky 2005: 149). Это также предшественник электронного радионяни, технологии, которая открывает удаленный, но замкнутый канал между младенцем и опекуном.
Дети, как и музыкальные инструменты, игривы; игра с обоими включает процессы, терпеливо развиваемые в мышечной памяти и оттачиваемые через гармоничные отношения. Решения Теремина в обеих областях отсылали к потустороннему миру, сфере, в которой телесное ускользает от постижимой идентичности. В воспринимаемом мире последствия этого бесконтактного существования были не только уделом Советов. На самом деле, Соединенные Штаты шли по совершенно иному, гораздо более жестокому пути, когда вскоре после установки "Этой штуки" они "нажали на свою кнопку" над Нагасаки и Хиросимой, убив сотни тысяч людей на расстоянии.
Во время хаотичного послевоенного периода Второй мировой войны, в суматохе неопознанных тел и сровненных с землей развалин, национальные границы и будущее были проницаемы, готовы к переосмыслению и перекомпоновке в новые оркестрованные отношения. Подобно тому, как шестилетний период с 1939 по 1945 год был звуково определен разрушительными пластами шума, их ритмы и темп координировались голосами всемогущих лидеров, таких как Уинстон Черчилль, Адольф Гитлер и Иосиф Сталин. И когда эти голоса, с их усиленными технологиями усиления, кричали, вопили, оскорбляли, поддерживали и подстрекали новые реальности к существованию, они стали главными укротителями миров; их сила проявлялась в трансмутации вибраций в осязаемые, прожитые системы. Короче говоря, голос был самым мощным из слуховых механизмов, резонирующей системой доставки имманентного потенциала.
В начале двадцать первого века голос больше не занимает этого возвышенного места как композитор глобальных, меняющих форму реальностей, которые несутся и бушуют, как блуждающие погодные системы. Теперь наборы данных, системы искусственного интеллекта, записи видеонаблюдения, секс-видео, социальные сети, мемы, дипфейки, аналитика и маркетинговые исследования - лишь некоторые из аранжировщиков и носителей новых реальностей. Столкновение и смена характера этих миров трутся друг о друга, порождая недовольство и насилие, поскольку инструменты производства, системы управления цифровыми активами и профессиональные дистрибьюторские сети, доступные массам, настолько сложны.
Миры могут быть построены или намечены в короткие сроки, с личными выражениями, которые обходят необходимость человеческого голоса. Реактивный характер и скорость их создания создают впечатление, будто они существовали долгое время. Сила речи, которая когда-то вызывала эти сферы к жизни, была акустически разделена на клубок каналов, каждый из которых содержит цифровую долю влияния, некогда принадлежавшего аналоговому голосу.
Именно в атмосфере 1940-х годов, наполненной перехваченными голосами, Дом Спасо стал микрокосмом политических интриг, идеальным величественным штормом глобальных сдвигов власти, официальной резиденцией предательства. Как отмечалось, эти напряжения и разрывы расширялись и предвещали начало геополитической напряженности между Соединенными Штатами с одной стороны зияющего разрыва и Россией с другой. Технологическая изощренность усилила акт дарения обманом и хитростью. Между молчанием и недоверием этих напряженных отношений в ушах глобального корпуса кипели бормотания о потенциальном ядерном опустошении и массовом вымирании видов - пронзительная мантра, которая нарушала рифму и разум.
В этом напряженном центре макрополитики, среди звуковой хореографии шпионажа, советские агенты ежедневно перемещали другие жучки в посольство США. Здание превратилось в международный театр, где сотрудники играли дезинформационные роли, голоса репетировались и исполнялись, предполагая удаленную аудиторию. Отражая беспокойство, связанное с подозрением на скрытое присутствие, Джордж Ф. Кеннан написал свои мемуары в 1967 году. В них он подробно описал, как его собственный кабинет прослушивался Советами. Он писал:
Трудно придать правдоподобие странности атмосферы в этой комнате... остро ощущалось невидимое присутствие третьего человека в комнате: нашего внимательного наблюдателя. Казалось, можно было почти услышать его дыхание. Все осознавали, что происходит странная и зловещая драма. (Soniak 2016: онлайн)
Для борьбы с предполагаемой слежкой ФБР попросило Кеннана вести беседы с коллегами, например, с его секретарем, на темы, не подпадающие под гриф секретности, чтобы побудить Советов слушать, а затем искать сигналы. Кеннан, вспоминая, как он ощущал тяжесть эфира, предположил, что "воздух России физически пропитан, в отличие от нашего" (Glinsky 2005: 272).
Намеренно подрывая подлинность посла, не предоставляя ничего стратегически полезного, инсценированные голоса порождали множество дезинформации. Ложные следы, запутанная логистика, фейковые новости до того, как они могли стать вирусными - все это архивировалось и интерпретировалось, создавая устные наборы данных, которые относились только к нестабильной логике поэтапного обмана. Траектория голоса, говорящего о зловещих драмах с нелогичными сюжетными поворотами, прослеживается в этой книге. Она проходит через национальный архив, собранный из материалов слежки Штази, к всемогущим глобальным системам наблюдения, которые играют на наших страхах, связанных с социально опосредованным террором, и далее к искусственно интеллектуальным будущим человеческого самовыражения. Драма, конечно, все еще разворачивается, композиция голосов в ней становится все более абстрактной и асимметричной. Соотношение сигнал/шум всегда смещается от первого ко второму.
Качество сигнала, исходящего от жучка "Великая печать", неизвестно по сей день. Однако его создатель, Леон Теремин, считался выдающимся ученым в области сигналов в Советской России того времени, и действительно, верность была центральной как в его профессиональной и политической карьере, так и в его личной безопасности. Чтобы улучшить разборчивость и верность аудиозаписей для Иосифа Сталина, Теремину было поручено снизить уровень шума в записях. Чувство личной верности последнего также было поставлено под сомнение Лаврентием Берией, который заставил его слушать Сталина через микрофоны, спрятанные в квартире лидера, без его ведома. Было ли подслушивание когда-либо сопряжено с большим трепетом?
Мониторинг Сталина был представлен как испытание личной верности Теремина лидеру Коммунистической партии и России по сравнению с его собственной личной безопасностью. "Ступая по этой шаткой линии как слуга двух господ - пойманный в паутину интриг и скрытности Берии, в то время как, как и каждый гражданин, связанный неявной верностью божеству Сталину - Теремин зарылся глубже, чем когда-либо" (Glinsky 2005: 262). Колеблясь между техничностью прослушивания и искусством шумоподавления, работа Теремина с КГБ была столь же тонкой проволокой, сколь и канатоходство; единственный сенсорный канал слуха, который использовался для получения информации, активно закрывал остальную часть сенсориума, полагаясь на уязвимый и шумный слуховой вектор и его моносенсорную механику. Прослушивание в таком виде наносило интимное насилие, трансгрессивное расширение присутствия среди шипения и гула.
Динамика шума в любом акте коммуникации здесь поучительна. Французский философ Мишель Серр предполагает, что в обмене звуковой информацией шум располагается неоднозначно, будучи одновременно периферийным и центральным в форматировании коммуникации. Он пишет: "дано: две станции и канал. Они обмениваются сообщениями. Если связь успешна, если она идеальна, оптимальна и немедленна, она исчезает как связь. Если она есть, если она существует, это означает, что она потерпела неудачу. Это лишь посредничество" (Serres 1982a: 79). Развивая дискурс Маршалла Маклюэна о природе медиума (McLuhan 1964) и неизбежной трансформации контента, происходящей при его передаче, Серр заключает, что шум является неизбежным присутствием во всех актах коммуникации. Шум означает способы, которыми медиум трансформирует первоначальное намерение отправителя.
Определение этого вмешательства присуще операционным динамикам канала и полностью зависит от них, что приводит Серра к выводу, что шум также является представителем паразита. Как отмечает Стивен Кроккер в своем эссе о Серре, на французском языке: "паразит может означать нежелательный шум в коммуникации, непрошеного гостя или форму жизни, которая живет за счет другой. Это не просто какой-то конкретный организм или шум, а скорее проявление медиума, которое заставляет любую данную систему порядка либо приспосабливаться к его присутствию, либо изгонять его" (Crocker 2007: онлайн). Сотрудники посольства США в Москве приспособились к мониторингу, подавая случайные данные обратно в систему прослушивания, создавая петлю обратной связи информационной диссонанса. В этом сценарии шум был всемогущим присутствием; он отражал все, с чем вступал в волнообразный контакт. Его также можно было рассматривать как агент обмена.
По мере развития книги мы узнаем, как статус, связанный со способностью различать сигналы в шуме, трансформируется и модифицируется способностью обнаруживать закономерности в данных. Растущее значение и инвестиции в технологии, помогающие извлекать повествование из хаоса, идут рука об руку с культурным желанием запечатлеть историю вибрационной материи, будь то порожденной людьми, птицами или большим взрывом. Жучок "Великая печать" - первый шаг в нашей короткой истории таких желаний и помещает в них современный континуум аудиослежки. Впоследствии книга прослеживает, как роль связанных с этим методов прослушивания переходит от простого расширения человеческого восприятия к созданию новых форм интеллекта и сознания.
ГЛАВА 2 ОПЕРАЦИЯ "ЗОЛОТО"
В 1950-х годах, работая совместно с ЦРУ, Секретная разведывательная служба британской МИ-6 провела одну из самых дерзких операций аудиослежки периода Холодной войны. Используя коммуникационные кабели, проложенные еще в девятнадцатом веке Германской имперской почтовой службой (Vogel 2019: 60), они отслеживали стационарные телефонные переговоры штаба Советской Армии в Берлине. Получив доступ к ранее неслыханным объемам советской разведки, инициатива получила название - возможно, в соответствии с ценностью, которую они надеялись обнаружить - "Операция Золото". Операция представляла собой прокладку туннеля длиной 1476 футов (около 450 метров) и шириной 6 футов (около 1,8 метра) (NSA 1988: 3). Логистически она включала в себя множество случаев перехвата линий и анализ 67 000 часов записанных русско-немецких разговоров по официальным советским каналам. Вопрос о том, стоила ли операция затраченных усилий, требует рассмотрения двух важных оговорок. Первая касается предательства британского шпиона, который сообщил о туннеле Советами еще до того, как была выкопана первая лопата земли. Вторая касается проблемы эффективного анализа огромной лавины записанных разговоров, собранных до появления ИИ для помощи в таких обременительных задачах.
Операцией "Золото" руководил Уильям Кинг Харви из ЦРУ, и она получила такое название, потому что обновляла предыдущую стратегию 1949 года под названием "Операция Серебро", которая включала перехват советских линий в Вене главой британской резидентуры Питером Ланном (Huntingdon 1995: онлайн). Однако туннель, вырытый для "Операции Серебро", имел длину всего 70 футов (около 21 метра) и заканчивался в фальшивом британском магазине одежды, коммерческий успех которого, по иронии судьбы, мешал его тайной деятельности по перехвату (Huntingdon 1995: онлайн). После предложения об обмене информацией в 1951 году британские спецслужбы предложили ЦРУ сделать Берлин следующим местом, которое они совместно исследуют под землей (CIA 2007: 2).
Проект был сложным и не обошелся без проблем. Помимо дипломатических осложнений, геологическое строение участка оказалось менее подходящим для раскопок, чем предполагалось изначально. США и Великобритания начали рыть туннель на вражеской территории в 1954 году и к марту 1955 года, после завершения камеры перехвата, осторожно подключились к трем основным магистральным кабелям (Vogel 2019: 60). Вместо магазина одежды, конечной точкой союзнического туннеля был двухэтажный склад в Западном Берлине, над которым располагалась радиолокационная станция армии США (NSA 1988: 5).
Строителям было поручено вырыть подвал высотой 23 фута (около 7 метров) для хранения земли, извлеченной из туннеля, поскольку "безопасность и тишина диктовали, чтобы ни один кубический фут земли не был вывезен с объекта" (G 2008: 2). Восточногерманские пограничники были под впечатлением, что склад является "плохо замаскированной станцией перехвата радиолокационных сигналов" (NSA 1988: 5) с большой параболической антенной наверху, которая отвлекала вражеские бинокли вверх, вместо того чтобы заставлять их предполагать, что происходит под землей.
Склад был построен в районе Альтглинике, контролируемом США секторе Берлина к юго-востоку от города, который был выбран из-за его якобы низкого уровня грунтовых вод. Информация об этом районе предполагала, что он в основном плоский с неравномерным дренажем, и что низкий уровень грунтовых вод защитит электронные приборы от сырости. Информация оказалась неверной. Близость уровня грунтовых вод к поверхности означала, что туннель пришлось рыть ближе к местам с интенсивным движением и к путям следования советских или восточногерманских танков, которые маскировали звуки копания на протяжении 1400 футов (около 427 метров) выкопанного шпионажа (NSA 1988: 3).
Во время рытья тестового туннеля длиной 450 футов (около 137 метров) в Нью-Мексико было установлено, что мягкая берлинская почва может выдать существование туннеля через заметную борозду на поверхности (Martin 2018: 83). Опасения по поводу наземного следа туннеля противоречили реальности подземной влаги. Кабели, на которые нацеливались в Восточном Берлине, были, по сообщениям, закопаны на глубине 27 дюймов (около 68 см) рядом с оживленным шоссе. Это означало, что камера перехвата туннеля должна была выдерживать не только вес, но и постоянное движение, вызванное движением тяжелых грузовиков с инфразвуковыми волнами (CIA 2007: 14).
Еще одной неизбежной проблемой стал момент подключения к коммуникационным кабелям. Чтобы предотвратить попадание влаги, кабели находились под давлением азота, и нарушение этого герметичного соединения было бы очевидно для любого, кто их мониторил (Huntingdon 1995: онлайн). После того как американцы руководили рытьем туннеля, перехват осуществляли британцы, которые использовали щит с прорезями для рытья вертикальной шахты, постепенно поднимая щит к кабелям (Martin 2018: 89). Британские телекоммуникационные техники успешно подключили провода к цепям, отправляя сигналы на усилители и через туннель к звуковым магнитофонам на складе. "Посетителей склада поражал жуткий звук 150 магнитофонов, шипящих и жужжащих, когда они включались и выключались в ответ на украденные сигналы" (Martin 2018: 90).
К марту 1955 года туннель, камера перехвата и сам перехват были завершены. КГБ знал об операции с самого начала и ничего не предпринял, чтобы остановить ее, и не уведомил советских или восточногерманских пользователей о том, что их прослушивают. Организовать кампанию дезинформации такого масштаба было не под силу КГБ, и они позволили себя прослушивать, чтобы сохранить то, что они считали гораздо более ценным активом: британского двойного агента, который первым сообщил им об операции - Джорджа Блейка. Публичное обнаружение камеры произошло через двенадцать месяцев после начала операции по наблюдению, в апреле 1956 года, после того как Блейк был переведен.
Таким образом, когда личность их крота больше не была под угрозой, Советы могли свободно обнаружить туннель. Это произошло публично, когда бригада восточногерманских ремонтников устраняла повреждения, вызванные сильными дождями в Берлине (NSA 1988: 17). Микрофон в камере перехвата уловил звуки голосов, обсуждающих детали находки в 02:00 ночи, хотя значимость камеры удалось осознать лишь через несколько часов. В 06:30 утра микрофон уловил фразу: "кабель прослушивается" (NSA 1988).
Обработка огромного объема записанных разговоров на русском и немецком языках сама по себе представляла сложную операцию. Было готово 600 магнитофонов для приема передач, настолько много, что "несколько шпионов беспокоились, что установка заметно повлияет на мировой рынок записывающих лент" (Huntingdon 1995: онлайн). К концу проекта было записано около 50 000 катушек ленты, что представляло собой захват 40 000 телефонных разговоров. После того как туннель был закрыт и заброшен, на обработку огромного объема собранных аудиоданных ушло еще два года.
Операция "Золото" обрабатывала в среднем 1300 звонков в день, требуя переводчиков, способных расшифровывать "удивительно плодовитую и творческую нецензурную лексику" на русском языке. Они даже позаботились о создании глоссария под названием "Совершенно секретно нецензурное" (Vogel 2019: 206). Машины и почтовые сумки с пленками отправлялись из Берлина во Франкфурт, а затем, в конечном итоге, в Вашингтон, США, где материалы изучались на "Фабрике чулочных изделий" (Hosiery Mill) (Huntingdon 1995: онлайн). Чтобы отвлечь любое любопытство относительно их содержимого, коробки с пленками выдавались за образцы урана и тщательно упаковывались в коробки, выстланные свинцом (Vogel 2019: 202).
Одно из устройств, использовавшихся для отделения чистого текста от закодированных сообщений, называлось "шмель" (bumblebee), "так названное потому, что, как и настоящий шмель, все законы физики предписывали ему никогда не взлететь" (Martin 2018: 110).
"Шмель" воспроизводил пленки со скоростью 60 дюймов в секунду, что в четыре раза быстрее скорости, с которой изначально передавались захваченные сигналы, разбивая 18 каналов каждой цепи на отдельные записи - "демультиплексирование", согласно жаргону связистов. 18 отдельных записей затем помещались на медленные магнитофоны, подключенные к телетайпам, которые печатали сообщение чистым текстом со скоростью 100 слов в минуту. (Martin 2018)
Анализ 67 000 часов разговоров, собранных за календарный год, с целью своевременного реагирования на угрозы ядерного уничтожения был амбициозным, но понятным предприятием, учитывая, насколько высоки были ставки. Разведывательный прецедент, установленный Операцией "Золото", отчасти был обусловлен ее системным, почти кибернетическим подходом к наблюдению.
Захватив большой объем аудиоданных от рядовых членов КГБ и стремясь понять их значение постфактум, операция приняла иную методологию по сравнению с более "хирургическим" подходом, применявшимся при нацеливании на отдельных лиц. Таким образом, Операцию "Золото" можно связать с сегодняшней культурой сетевых технологий, которые обрабатывают, хранят и обмениваются большими данными; анализ трафика, который мог быть проведен в обоих случаях, метафорически взаимозаменяем. Вчерашний туннель - это сегодняшние метаданные.
Прорытие туннеля из Западного в Восточный Берлин в 1954 году было больше, чем нарушением территориальных границ; это было посягательством на одну из самых глубоких идеологических линий мира, проведенных между капиталистической и коммунистической системами. Во время Операции "Золото" границы между государствами отмечались таким высоким уровнем нестабильности, что понятия "приближение" становились столь же провокационными, как и действия, которые "выходили за пределы". Германия середины двадцатого века была поистине биполярным государством, пойманным в мании одновременного функционирования двух социально-политических операционных систем. Соединение двух территорий подземным туннелем было аналогично созданию временного подсознательного канала, связывающего два анклава.
Геополитическое расширение присутствия за спорные границы является наиболее очевидной физической формой посягательства, но с акустической точки зрения существует еще один канал Операции "Золото" для исследования. Генераторы ЦРУ, питавшие землеройную технику туннеля, гудели и рокотали всю ночь, не давая спать жителям окрестных домов.
Итальянский футуристический композитор Луиджи Руссоло был бы горд шумом и смятением, вызванным военными; их техника обновляла шумовые скульптуры интонарумори, которые он создал между 1910 и 1930 годами. Тишина, безусловно, не была золотой, и ее не могли достичь те, кто жил в пределах слышимости британских и американских землекопов.
Насколько было известно большинству жителей Альтглинике, проблема с американским лагерем заключалась не в странных антенных тарелках, а в адском шуме трех дизельных генераторов, которые работали круглосуточно, обеспечивая независимое питание всего электронного оборудования на объекте. Соседи жаловались, что шум сотрясал их окна и был слышен за милю, нарушая сон. Харви, например, был в восторге от этого грохота. Он не только делал практически невозможным для КГБ или Штази эффективное прослушивание объекта, но и, как он сказал Трускотту, шум и вибрация "очень помогали скрывать шум строительства под землей" (Vogel 2019: 172).
Шум традиционно нежелателен; он избыточен. Это побочный продукт, акустический мусор. "Шум выводит звук из порядка. Это хаос" (Henriques 2003: 467). Он бросает вызов физическим демаркациям пространства, распространяя влияние, физичность и операции других на территории, считающиеся частными или личными. Это происходит потому, что волновые формы движутся на субатомном уровне и переносят контент внутрь и за пределы кожного интерфейса тела. Шум не считается с границами или порогами. По своей природе он является трансгрессивной силой, сталкивающей сферы влияния друг с другом.
Для историков медиа Джонсона и Клунана: "Мы живем в мире, где шум является полем борьбы" (2009: 163). Столкновение, расширение, противоречие - вот векторы воздействия, которые вызывает и через которые работает шум.
Когда шум генераторов проникал в дома соседних домов, он не останавливался там. Он протекал через кожные интерфейсы жителей. Пропитанный и "вибрирующий" (хотя и не в том смысле) звук избытка и проецируемого присутствия находил свое место в плоти, костях и сухожилиях. Именно это навязчивое качество волновых форм позволяет присутствию других проявляться в пространстве, которое человек считает своим, доставляя свою волю в интимное присутствие другого. Любое явление, вторгающееся в это пространство, означает, что собственная воля человека отражается обратно в ослабленной петле обратной связи.
Используя волновые формы для расширения своего присутствия под землей, ЦРУ и МИ-6 использовали шум как камуфляж - шум как побочный продукт негативного пространства, шум как инверсию избытка. В звуковом плане эта операция была антитезой "Призрачной армии" (Ghost Army) вооруженных сил США (Beyer and Sales 2015), которая во время Второй мировой войны производила чрезмерный звук и шум с помощью громких динамиков, установленных на грузовиках, чтобы убедить нацистов в присутствии на линии фронта, когда его там не было - мартиальская галлюцинация (AUDINT 2014). Во время Операции "Золото" шум использовался, чтобы убедить берлинский район в полном отсутствии присутствия, особенно такого, которое намеревалось пересечь линию, разделяющую город.
Фильмы показывали каждый вечер, хотя громкость приходилось выкручивать на полную, чтобы саундтрек был слышен над ревом генераторов. Чтобы справиться с шумом, солдаты привыкли кричать друг на друга, как будто были глухими. Все так привыкли спать под шум генераторов, что когда однажды ночью они "внезапно остановились, все спящие мужчины проснулись" (Vogel 2019: 246).
Акустические якоря являются частью того, как мы понимаем, ориентируемся и формируем привязанности к окружающей среде. Когда они покрываются всплывающими звуковыми ландшафтами, повседневное существование ставится под сомнение и бросается вызов - "тот факт, что человек больше не владеет своими звуками, является глубоким и болезненным нарушением" (Johnson and Cloonan 2009: 158). Именно нарушение персонализированных звуковых ландшафтов стало символом проникающего характера этой программы наблюдения. Звуковое прочтение события прослушивания, где канал между подземным (почвой) и надземным (солнцем) резонирует с безвредным потенциалом обоих. Золотисто-коричневый.
По мере эскалации Холодной войны возникали две новые имперские державы с кардинально разными мировоззрениями, каждая из которых в определенной степени зависела от краха другой. Как описала Ханна Арендт в обновлении своего трактата о власти 1950-х годов "Истоки тоталитаризма" в 1973 году: "Инициатива по заморской экспансии сместилась на запад с Англии и Западной Европы в Америку, а инициатива по континентальной экспансии в непосредственной географической близости больше не исходит из Центральной и Восточной Европы, а исключительно находится в России" (Arendt 1973: xix).
Берлин стал аванпостом обоих этих новых спорных миров, что делало его границу символически и практически важной. Идея физического нарушения пограничного маркера между мирами была настолько сложной, что даже президент Эйзенхауэр, первоначальный спонсор операции, был потрясен ее реальностью и отказался спонсировать последующие туннельные проекты (Martin 2018).
Запоздалое колебание Эйзенхауэра по поводу проекта также ознаменовало еще одно расхождение между мирами, которые отдалялись друг от друга в начале 1950-х годов, и которым Операция "Золото" была обязана большей частью своей методологии: подъем "невидимого правительства". Влияние ЦРУ было описано его главой Алленом Даллесом в 1958 году как ставшее самым влиятельным среди всех правительств в мире (Arendt 1973). Но его рост был связан меньше с экзистенциальными угрозами Америке и больше со страхом перед вызовом ее мировой власти и влиянию со стороны "революционной мощи направляемого Москвой коммунизма" (Arendt 1973: xx). Для ЦРУ - невидимой ветви правительства США с ее секретным мандатом по поддержанию американской власти за рубежом - идея рытья туннелей под землей в пространстве, полностью невидимом для тех, кто ходит наверху, имела идеальный операционный смысл.
Видимое было нарушено или преодолено невидимым, не через зрение, а через звук.
"Видимый" коммунистический мир Восточного Берлина был уязвим не для шпионажа, а для прослушивания. Его секреты конденсировались в слова, его слова конденсировались в механический звук, который тек через определенные каналы связи. Видимые надземные границы каждого мира были неоспоримы, но невидимый подземный мир представлял собой иную, более мягкую реальность. Под твердым асфальтом современного Берлина лежала его плейстоценовая ледниковая предыстория. Его песчаная почва, отложенная ледниками около двух с половиной миллионов лет назад, позволяла копать вручную бесшумно, но также делала обрушение туннеля постоянной заботой (Vogel 2019).
Обрушение туннеля было не единственной заботой для американских и британских оперативников, стремящихся сохранить невидимость. После установки помещение с электронным оборудованием, "забитое усилителями, трансформаторами и тюнерами", создавало высокий уровень тепла, требующий кондиционирования воздуха (G 2008: 6). Когда оборудование начало перегреваться, союзники спешили охладить его до наступления зимних морозов: опасение заключалось в том, что "может появиться морозостойкое черное пятно на дороге над помещением для оборудования... привлекая внимание к чему-то странному, происходящему под поверхностью" (G 2008).
Философ Реза Негарестани представляет подъем или обрушение тел, которые могут небрежно обнажить подземное миру наверху, как нечто ужасное, эксгумацию гробницы: метафору расшифровки кодовых систем, где смысл был похоронен. Это "осквернение лица... искажение и увечье его... путем нарушения поверхностей. ... Эксгумация - это, по сути, загрязнение и заражение, поскольку она подвергается столкновению с поверхностью" (Negarestani 2008: 51). И все же, в воображаемой Негарестани эксгумации из могилы поднимается холод, а не тепло. Трупами Операции "Золото" были холодные, но эфирные: звуковые тела, умерщвленные и извлеченные из братской могилы телекоммуникационного узла. Грабителями могил в этом смысле были уже под поверхностью, и зараза охватила Западный Берлин.
Хотя предыдущие проекты акустической разведки собрали значительные объемы данных, Операция "Золото", несомненно, стала точкой, когда количество записанных данных начало ставить под сомнение его использование в качестве предиктивного метода и подсказало владельцам необходимость централизованных и механизированных систем обработки данных. Объем данных, подлежащих обработке доцифровой администрацией, был ошеломляющим. Согласно собственному отчету ЦРУ по проекту, в центрах обработки в Вашингтоне и Лондоне 617 человек расшифровывали советские и немецкие голосовые пленки. Добавляя плотность пакетам данных, каждая шестичасовая голосовая пленка могла также содержать примерно "216 часов телетайпных сообщений" (CIA 2007: 25). Короче говоря, было невозможно обрабатывать данные так же быстро, как они были похищены, даже двумя хорошо финансируемыми разведывательными службами. В этот момент полезность данных как инструмента прогнозирования была абсурдно скомпрометирована, а стоимость проекта раздулась до 6,7 млн долларов.
Неспособность объединенных разведывательных служб предсказать реальность огромного объема данных и связанные с этим проблемы расшифровки и осмысления такого количества разговорной информации предполагает общий недостаток воображения относительно экспоненциальной масштабируемости технологизированного прослушивания. Те, кто был близок к проекту, осознавали проблему. Вскоре после начала записи телефонных голосов на пленку будущий директор ЦРУ Ричард Бисселл-младший рассматривал возможность нормирования количества слов, которые могли быть переданы в месяц. Бисселл "был убежден, что этот поток слов в Вашингтон, вероятно, контрпродуктивен" (Bissell in Huntingdon 1995: online). Его предложения были проигнорированы аналитиками.
Операция "Золото" была экспериментом, в котором масштабное механизированное подслушивание всех разговоров и сплетен из Восточного Берлина предлагало потенциал тотальной разведки, свободной от искажающих эффектов индивидуального подслушивающего. В книге "Техника и магия: Реконструкция реальности" (2018) Федерико Кампанья описывает "технику" как основанную на технологическом прогрессе и, следовательно, составляющую преобладающую идеологию глобального Севера. В технике "парадоксальная сложность реальности" менее важна, чем "линейная серийность производства" (Campagna 2018: 18-19). Через это мировоззрение производство информации было важнее ее качества и не обязательно препятствовало ее способности предсказывать случайные реальности.
Для Кампаньи современная болезнь технологического реализма - от квазикорпоральной виртуальной реальности до массового распространения дезинформации по распределенным сетям, названного "фейковыми новостями" - связана с распадом реальности или "заменой мира вещей миром пустых имен" (Campagna 2018: 18). Сосредоточившись на производстве и количестве данных в ущерб достоверности, своевременности и надежности знаний, Операция "Золото" может рассматриваться как предшественник более распределенных систем наблюдения, исследованных во второй части книги: мир предиктивных сетей, которые заполняют пустые имена потенциализированными телами.
По мере того как из туннеля извлекались огромные объемы аудиоматериалов, полученные пленки извлекались и складировались, образуя магнитные горы частотно-основанной информации. По словам Дж. К. Эванса, "многое из этого, похоже, были сплетни" (1996: 44). В подземном вакууме, оставшемся из-за отсутствия фундаментальных доказательств ценности записи, волны тревоги ЦРУ хлынули обратно. "Если туннель был ответственен за какие-либо крупные разведывательные успехи, никто пока их не раскрыл" (1996). Вместо этого оперативники ЦРУ узнавали, что "жена генерала контрабандой ввозила восточные ковры в СССР, или что другой генерал вот-вот станет отцом. Была причина, по которой Советы не отправляли никаких важных данных по прослушиваемым линиям" (1996).
Ценностное предложение, или, скорее, его отсутствие, в отношении сплетен поучительно. Сплетни считаются праздными, подрывающими и пустой тратой времени. Когда они сообщались во время Операции "Золото", сплетни также были представлены и обозначены в глубоко гендерном ключе. Так было на протяжении веков, безусловно, со времен комедии нравов Ричарда Бринсли Шеридана 1777 года "Школа злословия", в которой наблюдается и анализируется социальный капитал и текучесть сплетен среди высших классов. Книга утверждает, что сплетни являются всепроникающим и мощным вызовом реальности. Они подрывают здоровые и функциональные социальные структуры и помогают тем, кто хочет манипулировать другими, распространяя такие разъедающие меметические нарративы.
Определенный Ричардом Докинзом как единица культурной передачи (1976), мем может пониматься как тенденция, сленговое выражение, теория заговора или сплетни. Все это неофициальные языковые средства, которые быстро распространяют информацию на микро- и макроуровнях через ряд систем доставки в любом социальном контексте. Инфекционные по своей природе и культуре, сплетни могут пониматься как вирулентная сила, опасная именно из-за своих женских (и, следовательно, предположительно непредсказуемых и коварных) коннотаций.
Прошло два с половиной века, и сплетни нашли свою идеальную технологию передачи в виде интернета - и, в частности, социальных сетей. И когда они сочетаются с теориями заговора для формирования нарративов дезинформации и мисинформации, они могут стать политически смертоносными. Именно тогда гендерная роль сплетен быстро пересматривается, и они считаются оружием.
В 1904 году Россия поняла силу дезинформации и мисинформации раньше большинства, когда начала разрабатывать стратегии обмана и маскировки в армейских школах. Маскировка, что буквально переводится как "маскировка", - это название военной доктрины, разработанной более века назад, и она до сих пор служит основной онлайн-схемой информационной войны. Более поздние правые идеологи, такие как Стив Бэннон и Найджел Фарадж, а также группы, такие как "QAnon" и "8chan", поняли силу "хаоса реальности" и усвоили российские стратегии маскировки, чтобы заменить факты, науку и исследования теориями заговора, полуправдой и, временами, чистой фантазией.
Операция "Золото" была одним из первых случаев, когда сплетни были стратегически разработаны и использованы в качестве оружия в массовом масштабе. Прослушиваемый штаб Советской армии в Берлине, который использовался для получения значительной политической и военной информации, вместо этого получал и передавал клевету и слухи. Волнообразное золото, которое добывалось, составляло интимную экономику социального капитала, подключенную к сетевой (не)логике маскировки. В этом смысле советские суперраспространители действовали как ранние вирусные маркетологи. Они роняли свои приглушенные тона и влияние на нужные уши, чтобы распространить продукт, в данном случае, их собственный сорт конфиденциальных сплетен.
С одной стороны, перехваченные сплетни мало что говорили о будущих планах и стратегиях КГБ, но с другой, непредвиденной точки зрения - скрытой организационной иерархии разведывательного агентства и сложной динамики его составных отношений - они были полезны. Те, кто слушал, могли определить, чьи партнеры претендуют на благосклонность и чья жена может записаться к лучшему парикмахеру. "Для аналитиков даже такие тривиальные детали содержали подсказки о том, кто находится на подъеме, а кто на спаде в византийской советской иерархии" (Vogel 2019: 217). Сплетники - распространители слухов - стали непреднамеренными посредниками информационных побочных продуктов, которые приобрели новую ценность. Для ЦРУ и МИ-6 их инвестиции в Операцию "Золото" окупались через связанное агентство безопасной интимности.
Русские и немецкие голоса, проходившие через операционный узел, были украдены из их разговорного контекста и массово переправлены через национальные и языковые границы, где они стали чужими для тех, кто их слушал, зашифрованные естественным языком. Хотя автоматический машинный перевод демонстрировал многообещающие результаты уже в 1954 году в Соединенных Штатах, система машинного перевода, способная работать в масштабе, оставалась десятилетиями от практической реализации (Nye 2016). Таким образом, сообщения, произнесенные на определенном языке, могли быть услышаны и поняты только другими носителями этого языка, и легче всего - носителями языка. Операция "Золото" проблематизировала наиболее внешние черты человеческого голоса в разговоре: язык, на котором он говорит.
Язык как форма шифрования был распространенным методом кодирования военных сообщений во время операции. Во время Второй мировой войны как американские, так и британские войска использовали языки национальных меньшинств, имевшие военное значение именно потому, что они не были широко распространены или поняты за пределами национальных границ. Соединенные Штаты использовали "Кодовых Говорителей" (Code Talkers) - коренных американцев, свободно владеющих малоизвестными языками коренных американцев, такими как навахо или чокто, - чтобы добавить слой шифрования к коммуникациям военной разведки (CIA 2008). Британцы, тем временем, использовали радиооператоров, говорящих по-валлийски, аналогичным образом, хотя и в меньшей степени (Chapman 1987).
Хотя немецкий и русский языки были достаточно распространены за пределами своих стран, промышленный масштаб переводческих услуг, необходимых для анализа данных, вызывал проблемы.
Послевоенные границы стали не такими проницаемыми, как до конфликтов, и носители языков, на которых говорили Россия и враг военного времени Германия, больше не считались надежными, особенно в Соединенных Штатах. После Первой мировой войны само по себе говорение по-немецки считалось настолько опасным нарушением национальных границ, что двадцать два американских штата запретили его. Запреты были вскоре отменены Верховным судом США в 1919 году (Nye 2016).
Однако русские и немецкие иммигранты считались компрометированными для разведывательной работы и по умолчанию отсеивались из процессов отбора ЦРУ для операции "Золото". В результате только англоговорящие, владеющие немецким или русским языком на разных уровнях как вторым, могли претендовать на роль переводчиков для работы над проектом. В конечном итоге агентству удалось собрать "минимальный экипаж для работы", который посредством "интенсивного языкового обучения" смог достичь "почти родного уровня владения" (CIA 2007: 15).
Британцы меньше колебались по поводу иностранных слов и работников. В Лондоне разрозненные разговоры русскоязычных были воссоединены со слушателями из их собственной страны: "250 русских эмигрантов, работавших в офисе недалеко от Риджентс-парка", переводили все русскоязычные беседы (Huntingdon 1995: online). Для этих работников, слушая разговоры, доверительные беседы, сплетни и анекдоты из дома, их родной язык был не просто инструментом для расшифровки и дешифровки, но и способом получить доступ к призрачному воображаемому миру - физическому образу их родины, децентрированному и удаленному. Нермин Сайбасили, описывая голоса иммигрантов в СМИ, ссылается на "негативный образ" Мишеля Шиона - призрак, вызываемый смещенным голосом и языком (Saybasili 2010).
Через свой язык, места и культурные отсылки из родной страны эти голоса отражали "контргеографию, преследующую национальное государство" (Saybasili 2010: 330). Прослушивание в месте, где голоса были непонятны обычному слушателю, оказывало такое же воздействие, проникая в почву Британии и Америки и нарушая "линии исключения" каждой нации. Это предвещает кочевую цифровую культуру, где голоса могут путешествовать куда угодно, что, по мнению Сайбасили, далеко не "вечное и безвременное место". Скорее, оно преследуется опосредованным человеческим голосом и феноменами дезориентации и миграции (Saybasili 2010: 320).
Тесты на верность во время Холодной войны совпали с периодом, когда общепринятым саундтреком шпиона считался ледяной звон шейкера для коктейлей. Культурный образ, тем временем, представлял собой безупречно одетого мужчину с бокалом мартини в одной руке и Walther PPK в другой. По подсчетам потребления алкоголя Джеймсом Бондом в романах Флеминга, он выпивает "1150 единиц алкоголя за 88 дней, что составляет около 92 единиц в неделю, примерно в четыре раза превышая рекомендованный безопасный предел" (Johnson, Guha and Davies 2013: 1) (что по сегодняшним стандартам более чем в шесть раз превышает рекомендации NHS). Такие истории, подпитываемые алкоголем, напоминали собственные привычки Флеминга, который, по сообщениям, выпивал полную бутылку крепкого алкоголя в день.
Он умер несколько преждевременно, но, возможно, не неожиданно, в возрасте пятидесяти шести лет (Johnson, Guha and Davies 2013: 2). Отражая эту эпоху "героического" излишества, ряд военных сотрудников, участвовавших в операции "Золото", подверглись воздействию алкоголя Уильяма Харви, который использовал его как для развлечения, так и для "смазки" правды, учредив обряд посвящения, известный как "Ритуал мартини Харви", чтобы определить, кому он мог доверять (Vogel 2019: 75).
Жена Харви в то время отмечала его отношение к алкоголю как к "инструменту торговли" (Vogel 2019: 154). Неудивительно, что культура жидких излишеств, пропагандируемая Харви, часто приводила к напряженным обменам мнениями между коллегами, которые смешивали личные и профессиональные желания и конфликты, как будто смешивали вермут и джин.
Во время рытья туннеля рабочим разрешалось выходить в Берлин лишь изредка, но даже тогда им говорили не пить слишком много пива, так как это представляло угрозу безопасности (Vogel 2019: 169). Прослушивание музыки в ночных клубах и общение в кафе города означали, что военный персонал был погружен в колеблющиеся слои отдыха и шпионажа; отдых и расслабление были вплетены в симфонии перекрывающихся целей. Берлин времен Холодной войны стал композицией максимальной интриги, сделанной еще более опьяняющей пьянящей смесью алкоголя и музыки.
Русские славятся своим опасным и головокружительным мастерством в употреблении водки. Такие начинания осложнялись еще больше, когда их помещали в контекст шпионажа. Во время Холодной войны Советы разработали таблетку под названием РУ-21. Это был результат более чем двух десятилетий исследований Российской академии наук, и он был предназначен для "агентов КГБ, которые хотели оставаться трезвыми, пока их контакты напивались" (Acocella 2008: online). Амбиция была проста: довести целевых "объектов" до состояния опьянения, и среди шума и болтовни языки развяжутся, и информация польется из их уст; их верность делу и стране будет переосмыслена их преданностью хорошему времяпрепровождению.
Алкоголь пронизывает ранние истории шпионажа, и в операции "Золото" это было единственным объяснением, которое мог предложить один восточногерманский техник тому, как не был обнаружен первоначальный контакт при его создании. "Все, должно быть, были сильно пьяны", - сказал он (Vogel 2019: 282). Эхом подземного предприятия, надземный туннель, открытый РУ-21, представлен химически опосредованной стратегией психологического проникновения в трезвость. Этанол стал метафорическим буром, который проникал в скомпрометированный мозжечок, гиппокамп и лобные доли. Верный внутренний голос, погребенный и охраняющий секретную информацию, был целью операции: опьяняющее предприятие, которое сопровождалось бы музыкой и смехом, а не стуком и сверлением, сопровождавшими подземные раскопки.
ГЛАВА 3 ШУХЕР
Гарри Г. Барнс-младший сидел за своим столом, когда к двери подошел коллега, беззвучно размахивая руками. Не сумев расшифровать безмолвные жесты, Барнс получил лист бумаги с торопливо написанными словами: "вы в эфире" (ADST 2012: 74). Был 1969 год, и Барнс занимал пост заместителя главы миссии США в Бухаресте, Румыния - важный региональный дипломатический пост.
В том же году Барнс уже был в эфире в совершенно иной роли, когда стал первым американским дипломатом, публично выступившим на румынском национальном телевидении (Martin 2012). По мере того как изощренные общественные вещательные СМИ становились все более распространенными в Европе, росла и тайная запись СМИ. В данном случае проверка сигналов архитектуры агентами Управления безопасности (SY) выявила, что засекреченная конференция, проходившая в здании, была перехвачена и транслировалась.
Что озадачило офицеров разведки, так это то, что офис, где проходила конференция, считался коммуникационно-безопасным пространством, акустической конференц-залом (ACR), "предназначенным для предотвращения прослушивания извне" (DSS 2016: 50). Барнса попросили переехать в другой кабинет. Затем его коллеги провели процесс триангуляции сигнала и подтвердили, что жучок последовал за ним. Это было необычно. Концепция мобильных технологий была еще далека от повсеместного использования, и еще не было обычным делом, чтобы подслушивающее устройство было спрятано на теле человека без его ведома. Когда его спросили об одежде и привычках того дня, Барнс вспомнил, что просил отремонтировать каблуки своих туфель, и что это был первый день, когда он снова их надел:
Я отдал их нашей горничной. Она вернула их, и я надел их однажды, а потом, когда начал ходить по дому, они не казались удобными. Один каблук казался немного выше, поэтому я снова отправил их, и когда они вернулись, все было в порядке, но это, конечно, дало подсказку, куда смотреть. (Constable 2012: online)
После краткого осмотра в каблуке туфли были обнаружены микрофон и передатчик. Домработница, работавшая на румынские спецслужбы, установила жучок, когда Барнс отдал ей туфли для ремонта каблука. Румынские спецслужбы были особенно хорошо оснащены и организованы в области акустической разведки. В каждом уездном отделении Секуритате существовало подразделение под названием "Т" или "Тонола", которое было специализированным подразделением акустического наблюдения, ответственным за предоставление "технических средств для осуществления акустического наблюдения ... установки микрофонов в домах и офисах и прослушивания телефонных линий на узлах" (Deletant 1995: 342).
Подразделение "Тонола" также транскрибировало и передавало информацию в любое управление, которое ее запрашивало. Таким образом, подразделение "Т" занималось сбором акустического наблюдения, в то время как другое подразделение, "Р", "держало ухо востро для тайного радиообмена" (Deletant 1995: 342), помогая пресекать враждебное наблюдение или обмен информацией по собственным радиоволнам. Наиболее вероятно, что "Тонола" отвечала за изобретение мобильного жучка в каблуке и использовала его в ряде операций: источники предполагают, что этот инцидент был одним из многих примеров установки жучков в каблуки обуви в этот период (Maloney 2016). В то время как туфли Барнса были подделаны во время ремонта, в других случаях новые туфли перехватывались румынской почтовой службой во время их доставки из Западной Европы и там же оснащались жучками.
Неясно, привели ли эти разведывательные усилия когда-либо к значительным успехам в обеспечении безопасности румынских спецслужб, хотя в приведенном случае связь во время безопасной конференции была успешно передана. Тем не менее, скорость, с которой был обнаружен жучок, затруднила бы сбор данных. После инцидента американские спецслужбы лучше поняли угрозу мобильного прослушивания в отношении своих мер безопасности.
В ответ на жучок "Шухер" агенты SY приняли меры для снижения риска того, что такие устройства с "низким излучением" смогут передавать чистые аудиосигналы из защищенных конференц-залов. Первоначально они использовали пластик и фольгу для блокировки передачи до тех пор, пока не будут внесены долгосрочные изменения в такие безопасные пространства (Hove 2011: 178). Интересно отметить, что с конца 1960-х годов не поступало дальнейших сообщений об устройствах прослушивания, основанных на обуви.
Запись
Вполне уместно, что операционная подпись этой главы - "Шухер" - связана с помещением тела в ограниченные пространства для полной мобилизации сопутствующей технологии. Изначально рожки для обуви изготавливались из рогов животных. Когда рога отделялись от животных и в них дули, они становились естественными акустическими системами, сигнализирующими об опасности или нападении. Это ранний пример использования кости, направленной в небо, проводящей и расширяющей звуковую активность человека.
Звуковые ландшафты, расположенные на уровне головы и выше, веками ассоциировались с небесным, религиозным продольным порядком волновых форм, в котором "голос Бога" исходит с "небес с высоты" - предопределенная конструкция, которая находит свое частотное выражение в Пс. 18:13 Нового Международного Завета Библии: "Господь возгремел с небес; Всевышний дал глас Свой".
Пространственная святость собора, и в частности, области выше уровня головы, была и остается зарезервированной для наблюдения и звукового выражения вездесущего разума, будь то духовного, технологического или их смеси. В начале двадцатого века эта волнообразная динамика стратегически применялась в религиозных соборах капитализма - фабриках. В начале двадцать первого века эта волнообразная стратегия находит свое выражение в торговых центрах и аэропортах (Heys 2019).
И наоборот, звуковые ландшафты, расположенные ближе к земле, населены спектром низких частот, часто называемых инфразвуком. Это длинные, катящиеся волновые формы, которые текут через объекты и вокруг них с минимальным рассеянием и преодолевают большие расстояния. Естественные явления, такие как землетрясения, торнадо, водопады и вулканы, генерируют инфразвук, в то время как животные, такие как аллигаторы, слоны и киты, воспринимают и используют его для общения на сотни миль. Инфразвук также можно понимать как "незвук", то есть частоты, находящиеся за пределами диапазона человеческого слуха и относящиеся к альтернативным способам восприятия и действия.
Если слушать через другой фильтр, то шум на уровне земли может ассоциироваться с повседневностью, с тем, что отбрасывается, с волнообразными отходами. Думали ли те, кто разработал систему "Шухер", что среди шума и излишеств скрывается нераскрытая информация - базовые/басовые истины? Повествования, которые не поднимаются до диапазона слышимости, спускаются к земле и обитают в другом звуковом царстве брошенных фраз, забытых шипений, отвергнутых скрежетов, выброшенных щелчков и оставленных глухих ударов. Возможно, мысль заключалась в том, что среди этого хаоса будут находиться неслышимые фрагменты существенных повествований: продольный подход к слушанию, который охватывал и актуализировал вертикальную интерпретацию низко- (lo-) качественного звука.
Хотя кожаная обувь ручной работы, отправленная дипломатам, была изготовлена для долгой службы, батареи внутри записывающих устройств имели очень короткий срок службы. Краткосрочное мышление соответствовало долгосрочной мобильности; сжатые периоды времени, доступные для передачи и записи, открывали небольшие окна возможностей, зависящие от миниатюрных потоков энергии.
Главная ирония здесь заключается в том, что ахиллесовой пятой любой мобильной технологии было и остается по сей день питание составных частей. Батареи по-прежнему являются электрохимическими сердцами сложных технологий. Они питают устройства, которые полностью зависят от их портативной функциональности, чтобы считаться желательными.
Мобильное прослушивание обеспечивает доступ к серии текучих взаимосвязанных пространств, а не к присутствию в едином пространстве. Соответственно, стремление к миниатюризации записывающих устройств и их прикреплению к форме человеческого тела можно проследить до таких инициатив, как "Шухер". Этот формат записи сигнализировал о новых способах мышления о режимах восприятия и ставил под сомнение, как они перекалибруются в соответствии с "тем, как мы отдаем приоритет мобильному пространству над физическим пространством" (Bassett 2003: 348). Здесь стоит отметить, как частотно-ориентированные мобильные пространства наблюдения 1950-х годов переходят в гиперподключенные цифровые пространства Интернета вещей (IoT) и концепции Метавселенной.
Соответственно, наши навыки навигации по датаскейпам являются и будут становиться все более важными, чем те, которые требуются для навигации по физическим ландшафтам, поскольку передача информации становится высшим процессором мобильности. Комментируя период, предшествующий появлению Интернета вещей, и множественность мобильных пространств, способствующих переходу, теоретик цифровых гуманитарных наук Кэролайн Бассетт заявляет, что старое представление о различении между ландшафтом и путешествием, и о пространственной динамике, лежащей в основе этого различия, больше не имеет значения.
В наши дни, как путешественники с мобильными устройствами, мы действуем в этой размытой скоростью полосе, которая раньше отделяла ландшафт за пределами рельсов от быстро движущегося пространства поезда. Или, скорее, границы больше нет, есть только интерфейс. Вам советуют "взять свой мир с собой". (Bassett 2003: 346)
В то время как Бассетт писала об стирании границы и распространении интерфейсов как новых композиционных маркеров эмоциональных топографий и трансгрессий (2003), это было проницательное наблюдение. Это остается таковым и по сей день, но изменилось распределенное местоположение и агентность, присущие интерфейсу. Он больше не ограничен исключительно потребительски ориентированным местом назначения наших карманных мобильных устройств. Множество порталов в текучую цифровизацию Интернета теперь расположены в разрозненном наборе объектов, от динамиков до голографических партнеров, от детских мониторов до декодеров внутреннего голоса. И все они обладают способностью, и более того, закодированной волей, слушать и записывать.
По мере того как подслушивающие устройства мигрировали из фиксированных точек на стене к мобильным целям - телам в 1950-х и 1960-х годах, опасения по поводу конфиденциальности в Соединенных Штатах также мигрировали от внешних вопросов, касающихся дел граждан, к вторжениям в "личное внутреннее пространство: разум, эмоции, мысли и психику" (Igo 2018: 101).
Недоверие Америки к собственным гражданам было продемонстрировано антикоммунистическим Комитетом по внеамериканской деятельности Палаты представителей Джозефа Маккарти. Несколько иронично, что это совпало с тем, что само государство хранило больше секретов, чем когда-либо прежде, "прикрывая ряд действий национальной безопасности, включая программу атомного оружия" (Igo 2018: 100).
Прослеживая историю конфиденциальности в современной Америке, Сара Айго проводит связь между индивидуализмом эпохи Холодной войны и вторжением общества в "порицаемую" фигуру индивида. Она далее утверждает, что в этот период периметр "Я" считался чем-то "нефиксированным, его само существование неправильно населено более широким обществом" (Igo 2018: 101). Эта психологическая проницаемость может быть прочитана как аналогия растворяющейся границы внешнего тела как последней частной преграды против натиска технологий наблюдения.
Это пористость, которая также разрушает непрерывность истории звука как истории тела (Sterne 2003: 12), фигуры, чья присущая субъективность определяет слушание и слышимое. Психологическая раскопка внутреннего мира индивида прослеживала границу тела, делая уязвимой внутреннюю территорию, которая была выровнена с национальной безопасностью и ею же определялась.
Нательные подслушивающие устройства культурно запрограммированы в зависимости от того, осведомлено ли тело о них или нет. Знакомый троп информатора мафии - "крысы" - носящего на груди проволоку, чрезмерно потеющего от страха быть обнаруженным, действует как самоисполняющееся пророчество паранойи. Крыса сотрудничает под давлением с обеих сторон, угрожаемая институтами права, которые могут отозвать право на конфиденциальность, а также более агрессивным институтом преступности, о котором он сообщает. Его страх быть обнаруженным приводит к поведению, которое его выдает, такому как необычные речевые паттерны и нервные движения. Он не является объектом наблюдения; скорее, он является расходным громоотводом для карательной системы.
Тело, не подозревающее о подслушивающем устройстве, более знакомо как объект самого наблюдения. Паранойя этого субъекта более распространена как аспект недоверчивого общества. Больше не беспокоясь только о невидимых ушах, ищущих компрометирующие оговорки, объект наблюдения в недоверчивом обществе беспокоится о себе как о полностью компрометирующем просто своим существованием.
Технология, разработанная для этой цели, является "повторяемым социальным, культурным и материальным" процессом, который "кристаллизовался в механизмы ... ранее выполнявшиеся человеком" (Sterne 2003: 8). Тип сети прослушивания, используемый Секуритате, кристаллизовался в технологию настолько невидимую, что ей даже не нужно присутствовать, чтобы выполнять свои репрессивные функции.
Устройства, такие как жучок "Шухер", прикрепленные к телу или вокруг него, а не установленные в окружающей среде, отражают понимание государством целевого и нервного тела, которое выходит из-под контроля. Оно уязвимо именно потому, что всегда находится на грани самораскрытия, выдачи собственного состояния, будь то физиологически, психологически или политически. Более того, оно может раскрывать такие характеристики, даже не имея четкого понимания природы этого предательства.
Попытка государства контролировать мысли и намерения своих граждан во время Холодной войны говорила о "вызывающем беспокойство у американцев отсутствии контроля над их внутренними ресурсами" (Igo 2018: 122) - воплощенной территории, которая, будучи однажды идентифицированной, еще больше сместила границы приватности внутрь.
Скрытые подслушивающие устройства - это технологические образцы миниатюрных миров внутри миров. Это сжатые механизмы, извлекающие волнообразную ДНК внутренней жизни культуры. Ранее спрятанные в неодушевленных предметах, жучки передавали информацию из одной социально-политической системы в другую. Однако жучки, разработанные как временные, перекалибровали ценность извлекаемой и передаваемой информации.
В мире "Шухорн" жучки соединяли культуры, функционировавшие в радикально различных социально-политических и социально-экономических контекстах, через каналы "потрепанного" обмана.
Тайный перенос скрытого вооруженного воздействия из одной культуры в другую находит свой апогей во время мифологических Троянских войн XIV-XII веков до н. э. Троянский конь, использованный греками для тайного проникновения в город Трою, имел встроенные элементы неожиданности - солдаты, спрятанные внутри большой четырехногой формы. Но что происходит, когда подарок не является новым или необычным? Одежда и обувь, разработанные и произведенные в "изысканных" культурах Лондона и Нью-Йорка, были подрывными подарками гораздо более обыденного характера; скрытое желание, присущее новой, дополненной обуви, означало переосмысление модели Троянского коня.
Миры не столько перетекают друг в друга, сколько вынужденно смешиваются посредством трансфузии культурных продуктов и идей из одной могущественной культуры в циркуляторную систему другой, менее экономически устойчивой. Маскируясь под ритмы досуга, а не под традиционные модели конфликта, могущественные нации ведут "мягкую войну", используя культурные средства для распространения своего влияния (Heys 2019: 109-10). Дизайн, искусство и литература могут служить этим целям, причем музыка особенно эффективна, поскольку она эфемерна и относительно легко распространяется.
Румыны ассимилировали культурный империализм, используя его пропагандистский потенциал. Они наблюдали за стремлением людей владеть продуктами, идеями и идентичностями из культуры, считающейся более влиятельной и доминирующей. Прослушивание имеет свою особую историю, когда речь идет о "мягком оружии" культурного империализма. Когда концепции и идентичности передаются через динамики, наушники и вкладыши, музыка демонстрирует свою способность быстро распространять культурные послания. Если мы расширим понимание звукового влияния, мы также можем рассмотреть способы, которыми аудитории подвергались звуковому воздействию более обманным образом.
Использование британцами радиопропаганды против нацистов во время Второй мировой войны с баз союзников и во время Холодной войны в Западной Германии (см. подробнее в разделе "Миры" Главы 5) показательно. Более недавние примеры включают использование устной речи, звука и музыки американскими PSYOPS через "черные" радиостанции для завоевания сердец и умов во время каждого американского конфликта после Второй мировой войны (Psywarrior, History of PSYOPS page: online).
Помимо стратегий, основанных на частоте, другие примечательные случаи использования культурных форм выражения в военных целях были изложены в статье Хейса и Хеннлиха 2010 года "Искусство консервативного дисплейсмента" (The Art of Conservative Détournement), и свидетельствуют о его современном развитии:
Исследовательский институт оперативной теории (Operational Theory Research Institute), израильский "мозговой центр" Армии обороны под руководством Шимона Наве, обратился к философии Ги Дебора, Жиля Делёза и Феликса Гваттари, архитектурным работам Джона Форестера, Бернара Чуми и Клиффорда Гирца, а также к "анаархитектурным" урбанистическим интервенциям Гордона Матта-Кларка на месте для содействия репространствованию современной военной теории и стратегии; использование американскими военными музыки для подготовки к боевым действиям, а также для пыток в Гуантанамо и Абу-Грейб; и канадские центры военной подготовки, такие как "Pretendahar" в Торонто, которые готовили солдат к боевым действиям на Ближнем Востоке, ссылаясь на практики инсталляционного искусства 1990-х годов. Эти примеры подтверждают идею о том, что это не обычный военный бизнес, а скорее мобилизация бизнеса культуры. (Heys and Hennlich 2010: 61)
По словам Поля Вирильо, война - это "во всех отношениях искусство, театр операций, где уловки необходимы для обмана" (2005: 96). Однако потенциально более разрушительным является акт слушания, потому что человек хочет слушать, а не потому, что его заставляют слушать. Это тогда, когда самозарождающиеся нарративы доминирующих культур укореняются значимым образом, поскольку они встраиваются в верхний слой первичного опыта и тем самым подавляют рост других, более хрупких миров историй.
Как Эдвард Саид утверждает в книге "Культура и империализм", "Сила рассказывать или блокировать появление других нарративов очень важна для культуры и империализма и составляет одну из основных связей между ними" (1994: XIII). В эпоху "Шухорна" стремление западных дипломатов к культурно превосходящим товарам эксплуатировалось румынами, которые заменили резонансную полость желания обуви возможностью как подслушивать, так и недослушивать.
Поиск жучков требует определенной степени предсказания относительно того, где они могут быть установлены. Разработка контрмер, направленных на пресечение скрытого прослушивания, произошла в ответ на обнаружение и упреждение вражеских подслушивающих технологий. Ожидание того, что стены должны обеспечивать определенную степень конфиденциальности, или, по крайней мере, некоторый контроль над раскрываемой внутри них информацией, можно проследить до привычек богатых людей в Средние века.
Переход от открытых общих жилых помещений к более разнообразным комнатам позволил домовладельцам хранить все большее количество материальных ценностей, таких как книги (Webb 2007a: 221). Приватность была и остается ресурсоемкой проблемой, которая предвосхищает вторжение посторонних.
Приватности Генри Барнс не ожидал, служа дипломатом в Румынии. Вспоминая свое время там, в интервью 2011 года Чарльзу Стюарту Кеннеди, он признал, что автомобили, на которых он и его коллеги ездили, с дипломатическими номерами, делали их заметно иностранными. Такие действия, как регистрация в отеле, требовали несколько театрального предъявления дипломатической карточки и паспорта, но "это не означало, что не было слежки, они просто были немного менее очевидны" (Barnes in Kennedy 2011: 76). Домогательства, к которым Барнс привык в таком городе, как Москва, по-видимому, не последовали за ним в Бухарест, а присутствие американских дипломатов в Румынии при Николае Чаушеску - последнем коммунистическом лидере страны - было обусловлено готовностью Румынии быть "несколько иной" частью Советской империи (Kennedy 2011: 63).
В то время как Советы хотели использовать сельскохозяйственный потенциал Румынии на благо всего сообщества, румынское руководство считало, что страна должна иметь и более сильную промышленную базу (Kennedy 2011: 62). В 1960-е годы страна также проходила процесс десателлитизации от Советского Союза, а Румыния объявила о своей независимости в 1964 году. Однако расхождение Чаушеску во мнениях относительно роли Румынии как автономной и более диверсифицированной коммунистической страны не распространялось на отказ от советских тоталитарных тактик массовой слежки и репрессий.
Меры наблюдения, развернутые в советских странах, затрудняли работу иностранных чиновников и привели к принятию контрмер, таких как ACR, впервые установленные в Москве Управлением безопасности США в 1960 году. Стены, призванные обеспечить конфиденциальность, оказались пригодными для скрытых подслушивающих устройств, поэтому ACR изготавливались из прозрачного пластика и алюминия и обычно назывались "пузырями" (USDS 2011: 176). Спецификации и протоколы первого поколения ACR гласили следующее:
Размером 12 на 15 футов или 12 на 20 футов, с зазором 5 дюймов между внутренней и внешней стеной, с дверью для входа и выхода в безопасное пространство. После удаления всей мебели и оборудования из существующей комнаты и проверки ее на наличие жучков, инженеры SY возводили ACR для создания безопасного помещения, где сотрудники посольства могли проводить секретные обсуждения без опасений по поводу жучков. (USDS 2011)
Установка статических жучков внутри стен комнаты означала, что ACR были разработаны для обхода подобных тактик установки жучков. Как описано, обнаружение жучка "Шухорн" в каблуке Барнса привело к модификации ACR отделом безопасности. После инцидента сотрудники "покрывали ACR пищевой пленкой Reynolds для уменьшения излучения маломощных устройств, таких как обувные жучки" (USDS 2011: 178). Наследие строительства специализированных помещений (иногда называемых Военными комнатами) для защиты конфиденциальных разговоров продолжается и сегодня с "Объектами для обработки конфиденциальной информации" (SCIFs) - специально обозначенными пространствами, где необходимость конфиденциальности подчеркивается интенсивностью мер противодействия слежке. SCIFs используются для "обработки, хранения и/или обсуждения конфиденциальной информации" (NIST), хотя каждый может иметь свою политику в отношении обуви.
Размещение жучка в западном ботинке, модном и престижном предмете, особенно в коммунистической Румынии 1960-х годов, эксплуатировало уже рискованное пространство на теле - место, где интимное личное выражение становится публичным. Мода и одежда, соответственно, "респектабельны и непристойны, ... одновременно коммуникативны и обманчивы" (Barnard 2002: 182). Предметы в этом пространстве выражают личные желания, проецируя искренность, подлинность, блеф и высокомерие, успех и неудачу. Где лучше спрятать подслушивающее устройство, чем на телесном месте, отмеченном риском и тревогой, где носителей иногда считают "жертвами" моды (Barnard 2002: 183)? Модная одежда была ключевым элементом растущего культа западной потребительской индивидуальности. Она заменила потребности биологического тела потребностью чувствовать себя в тренде. Социолог Зигмунт Бауман позже опишет эту потребность как бесконечный список покупок личных желаний, которые мы сначала вынуждены, а затем пристращаемся выполнять:
Мы "делаем покупки"... ради того образа, который было бы приятно носить, и способов заставить других поверить, что мы - это то, что мы носим... ради способов привлечь внимание и способов спрятаться от наблюдения... Нет конца списку покупок. Однако, каким бы длинным ни был список, способа отказаться от покупок в нем нет. (Bauman 2016: 65)
Вероятно, культурно-экономические различия между коммунистическими шпионами, работавшими на Барнса и других американских дипломатов и сообщавшими о них, сделали возможности для шпионажа, обусловленные потребительством, более очевидными. В то время отношения между западными потребителями и потреблением воспринимались как рабский "фетишизм товаров", от которого советский коммунизм якобы освобождал людей (Gurova 2006: 96).
Хотя одежду обычно рассматривают с точки зрения ее визуальной и тактильной проекции личного тела в общественные сферы, жучок "Шухорн" переосмыслил ее рискованность с точки зрения прослушивания. Подобный эпохальный поворот произошел примерно за столетие до этого в области медицины, когда стетоскоп сделал прослушивание центральным элементом повседневной медицины. Стетоскоп XIX века превратил сердцебиение и другие интимные телесные шумы, ранее известные только уху человека, приложившего голову к груди любимого человека, в научный и измеримый сигнал.
Существуют некоторые параллели между жучком "Шухорн" и стетоскопом в том смысле, что каждое из них можно рассматривать как слуховую технику (Sterne 2001).
В отличие от стетоскопа, жучок не действовал в рамках явных социальных параметров (врач-пациент), которые тщательно отделяли его растущее использование от ассоциаций с интимностью. В вакууме тишины, которая постоянно преследовала бы передачу, политика и процесс отпадали бы, и возвращалась бы интимность в форме того, что Саломе Вёгелин описывает как "интерсубъективное слушание": "в тишине визуальная перспектива как измерение создания места исчезает в сенсорной одновременности" (Voegelin 2010: 83).
Слушающий и тот, кого слушают, ждут в одном состоянии немого ожидания, причем слушающий не может полностью дистанцироваться посредством остатков науки или политики.
Хотя этот тип интимности вскоре уступил место более крупным, менее личным сетям прослушивания, малопригодным для не масштабируемых сложностей персонализированных жучков, он позже снова обрел актуальность; наиболее заметно, когда гонка за совершенствование речевых алгоритмов мотивировала широкомасштабные программы подслушивания, которые извлекали голосовые данные из умных часов и других носимых устройств (см. Часть III). Снова методы наблюдения, применяемые для этой технической формы прослушивания, будут эксплуатировать уязвимое, аспирационное пространство между частным и публичным телом.
Несомненно, именно голос Генри Барнса хотели услышать специалисты по аудиослежению Отдела Т через жучок "Шухорн". Только голос мог раскрыть секреты и дать представление о будущих американских планах, которые могли бы угрожать Румынии или поставить ее в невыгодное положение в то время. Однако микрофон, помещенный в каблук ботинка, не идеально расположен для прослушивания голоса владельца, отчасти из-за его расположения под обувью, далеко от рта любого говорящего, и отчасти потому, что нога постоянно издавала бы громкие шумы, гораздо ближе к микрофону, через шаги, постукивания и перестановку ноги на полу при сидении. Для Мишеля Серра шум - это "совокупность этих явлений интерференции, которые становятся препятствиями для общения" (1982b: 66).
Более того, это контекст всего общения: своего рода игра, в которую играют два собеседника, считающиеся объединенными против явлений интерференции и путаницы, или против лиц, заинтересованных в прерывании общения... Вести диалог - значит предполагать третьего человека и стремиться исключить его. (1982b: 66-7)
Во время незаконной слежки за разговором нет заговора против шума.
Шпион парадоксально находится в положении третьего лица, исключенного, но стремящегося получить сообщение. Задача третьего слушателя в этом смысле - принимать как сигнал, так и шум без учета со стороны говорящего. Жучок "Шухорн" является примером такой позиции в крайнем выражении. Однако шум, по словам Серра, - это не просто звук без сообщения, ничто, а хаос, множество вещей без порядка: "шум - это открытие... и из него рождается природа, которая всегда рождается... пересеченная возможными отношениями" (1982b: 56).
Через такие бисексуальные корреляции мы можем воспринять зарождающиеся методологии ИИ, которые впоследствии будут разработаны военными организациями. Ибо, несмотря на роль ноги в создании помех, уничтожающих сообщение, легко представить, как оперативники, ведущие слежку, могут получить дополнительную информацию о носителе через его пешеходные ритмы: тенденция постукивать или иначе двигать ногами, сидя с коллегами, может указывать на возбуждение, разочарование или скуку, например. Внезапный всплеск шагов, когда они спешат догнать кого-то, предоставит социальную и пространственную информацию, которая, обернутая вокруг голоса и его сообщения, может дать важный контекст.
При наличии достаточного времени оперативник мог бы идентифицировать человека по его особой походке, ее уникальному ритму, телесному лейтмотиву.
Шум шагов в этом контексте несет новое, связанное сообщение, которое нужно расшифровать. Идея о том, что из шума можно извлечь новую, ценную информацию, становилась все более убедительной для разведывательных сообществ, поскольку они начали хранить все большее количество голосовых данных. Шум был переосмыслен как "поведенческий избыток", как "побочные сигналы" данных (Zuboff 2019: 42), которые могли быть извлечены для новых целей, выходящих за рамки первоначального назначения. Таким образом, он мог приобрести значительную ценность, выходящую за рамки причин, по которым он был первоначально собран. Потребовались десятилетия, чтобы технология нейронных сетей глубокого обучения приобрела способность выводить отношения в состояниях хаоса и через них.
Мысль о том, что сама походка станет важным источником данных, показалась бы смехотворной тем, кто отвечал за запись разговоров Барнса и тех, кто его окружал. Для удаленных наблюдателей это была разрушительная акустическая сила, требующая всего их терпения и мастерства, чтобы отфильтровать в поисках сообщения голоса среди "часов шаркающих по коридорам ботинок" (Maloney 2016: online). Сегодня вся информация потенциально раскрывает закономерности поведения или динамику причинно-следственных связей в любой данной системе отношений. В 2018 году статья задокументировала систему, наконец способную интерпретировать походку как "биометрические данные". Сообщается, что она способна идентифицировать человека с 95-процентной точностью в пределах десяти шагов (Anchal et al. 2019). Дальнейшие приключения акустически уверенных в себе.
Среди перечисленных преимуществ системы - легкость маскировки и маловероятность обнаружения, поскольку, подобно ритму и темпу голоса человека, "шаговые паттерны неподражаемы" (Anchal et al. 2019: 1). Подобно жучку "Шухорн", система остается замаскированной у пола, слушая не разговоры прохожих, а ритм их походки. Чтобы освоить язык шагов, система была обучена на 46 000 шагах - на тот момент это был самый большой известный корпус такого рода. То, что когда-то было шумом, теперь стало структурированными данными, его "пересекающиеся отношения" индексированы для будущего использования.
Скрытность и передача - многие материальные факторы повлияли бы на точность записей "Шухорна". Случай с жучком, помещенным в диван китайского дипломата во Франции, оказался "неэффективным из-за скрипящих звуков, которые заглушали разговоры не только тогда, когда дипломат использовал его для своих частых сексуальных эскапад, но и когда посетители просто сидели" (Richelson 2001: 147). Кроме того, некоторые материалы для сокрытия лучше передают звук, чем другие. В игру вступают соотношения плотности и уровни гибкости. Например, система наблюдения требует, чтобы среда сжималась и разжималась для более эффективной передачи звуков из одного места в другое (Petersen 2013: 124).
Способ использования электричества также влияет на оптимальные уровни точности передачи. Такие процессы могут использоваться для усиления звука, или звуковые волны могут быть "преобразованы в электрические или оптические сигналы, переданы, а затем снова преобразованы в звуковые волны, чтобы их можно было легко понять на приемном конце" (Petersen 2013: 124). Путешествие захвата, передачи и преобразования уязвимо для прерывания из-за вечного проклятия технического сбоя или человеческой ошибки со стороны слушателя, а также контрмер или обнаружения, предпринятых субъектом. После этого факторы очистки аудио, интерпретации, формирования нарратива и политической позиции слушающей стороны могут еще больше исказить прямую точность аудиослежения.
В современных случаях, когда запись не является "чистой" или целевой аудиосигнал был искажен, постобработка может помочь выделить определенные голоса, но ценой ухудшения качества файла. Хотя акустическая точность нарушается такими факторами, неоднозначные интерпретации записи потенциально могут склонить повествовательную связность в угоду корыстным интересам слушателя.
Попытка извлечь полезные фрагменты информации из изобилия данных может занять часы и часто приносит мало пользы. Как аналоговая, так и цифровая обработка аудиофайлов используют аудиоинструментарий "для улучшения его качества или информационного содержания или для выбора соответствующих разделов для выделения, каталогизации или хранения" (Petersen 2013: 126). Этот процесс поиска точности является формой постфактумного прослушивания, сотрудничеством между электронным и человеческим ухом для извлечения смысла.
С юридической точки зрения запись более полезна, чем человеческая память о разговоре, но слушатели могут удалить контекст и создать собственное повествование путем редактирования. Для тех, кто нанят в рамках частного расследования, характеристики шума и помех в файле иногда предпочтительнее, поскольку акустическая неоднозначность благоприятствует определенному повествованию о наблюдении, которое было создано для удовлетворения клиента. Стенограммы записанного аудио также могут быть ненадежными. Хелен Фрейзер предполагает, что даже четкая речь "более беспорядочна", чем неразборчивый почерк, с точки зрения извлечения смысла. В "почерке мы обычно сохраняем промежуток между одним словом и следующим, тогда как в речи даже слова сливаются друг с другом" (Fraser 2003: 211).
Прослушивание - это не пассивное упражнение, где смысл передается через сигнал, а активное конструирование смысла со стороны слушателя (Fraser 2003: 205). Когда мы знаем, что ищем, социальный контекст речи направляет предсказуемость ее содержания, но шум и помехи негативно влияют на разборчивость, чем более непредсказуема речь. Прослушивание на иностранном языке передачи из каблука ботинка могло бы дать разведывательную информацию, но шансы таковы, что обнаружение жучка произвело бы больше стратегическое заявление, чем то, что было или не было понято из захваченного аудио.
ГЛАВА 4 АКУСТИЧЕСКИЙ КОТЕНОК
К 1960-м годам устройства для скрытого прослушивания были спрятаны в деревянных резных изделиях, искусственных камнях, самой разной мебели, телефонах, пишущих машинках и обуви: целый ряд неодушевленных предметов, от функциональных до кажущихся причудливыми. Что могло последовать дальше, могло показаться невероятным, если бы не сильно отредактированный рассекреченный документ - "Взгляды на использование обученных кошек" (ЦРУ 1967), который был обнародован в 2010 году. В документе описывается проект, инициированный Директоратом науки и технологий ЦРУ.
Он излагает их франкенштейновские усилия по повышению мобильности и маневренности разведывательных возможностей агентства путем использования кошек в качестве носителей устройств скрытого прослушивания. Так родился проект "Акустический котенок"; не столько для того, чтобы быть диким, сколько для того, чтобы быть обученным и направляемым, и в этом заключалась присущая проблема этой скрытой инициативы.
От неодушевленных предметов к животным, в движении и трепете уха, ЦРУ изменило поле скрытого прослушивания во время Холодной войны, модифицируя и обучая хирургически аугментированных кошачьих.
Вместо того чтобы ждать, пока цели придут к ним, ЦРУ намеревалось выслеживать свою добычу путем развертывания отряда непокорных четвероногих оперативников. В то время как одна версия истории гласит, что "Акустический котенок" был развернут для скрытого прослушивания двух мужчин возле советского посольства в Вашингтоне, округ Колумбия, и вместо этого был сбит такси, противоречивое повествование было представлено бывшим директором Службы технических операций ЦРУ Робертом Уоллесом.
По словам Уоллеса, возникли трудности с обучением кошки, даже когда "провода к ее мозгу, чтобы определить, когда она голодна или сексуально возбуждена", были установлены "чтобы преодолеть эти побуждения" (Curtis 1995: онлайн). В последней версии истории микрофон, установленный в слуховом проходе кошки, вместе с блоком питания и радиопередатчиком у основания черепа, вшитым в ее мех, был извлечен, а кошку зашили и отпустили.
Звуча как сценарий второсортного фильма, проекту "Акустический котенок" было выделено, по словам бывшего офицера ЦРУ Виктора Марчетти, все что угодно, кроме этого - бюджет в 20 миллионов долларов (Herald Sun 2001). Эта цифра, наряду с другими аспектами проекта, оспаривалась, но неоспоримым является доказанное более широкое использование животных ЦРУ в качестве агентов разведки, доставки оружия и сенсорной информации. "Кехель" - кодовое название работ, проводившихся с кошками и собаками. "Аксиолит" - зонтичный термин, использовавшийся для методов с использованием птиц. Использование дельфинов - для наблюдения за подводными установками с помощью прикрепленных камер - называлось "Оксигас" (Animal Programs 1967: 1). Когда эти программы были закрыты в 1968 году, был накоплен достаточный импульс, чтобы повлиять на другие разведывательные организации на использование альтернативных видов и способов сенсорной деятельности. Например, британское контрразведывательное и охранное агентство MI5 строило свою команду из гербилов, обнаруживающих шпионов, чтобы вынюхивать предателей - по-видимому, их обонятельная система очень чувствительна к повышенному уровню адреналина в поте" (Donald 2011: 79).
Используя животных, ЦРУ расширило свой коллективный сенсориум и усилило свою деятельность посредством биотехнологий, которые использовали расширенные сенсорные возможности.
От внешней одежды, приспособленной для людей, до внутренних устройств, встроенных в кошек, размещение и функциональность жучка становились все более абстрактными, поскольку они охватывали случайность и подвижность. Успешен ли был проект "Акустический котенок" с точки зрения перехвата частных разговоров, здесь не совсем важно. Более значимым является указание на то, что правительственные учреждения были готовы выйти за пределы ограниченного сенсориума человеческого тела. От животных и искусственных до скрытых - все это типы явлений, которые обозначаются как нечеловеческие или выходящие за пределы человеческого.
Именно расширение пределов нашего сенсорного аппарата эта книга отслеживает, а также исследует способы, которыми мы захватываем, обучаем и усиливаем внешние чувства для улучшения нашей разведки.
Мы не знаем, что уловило микрофон внутри слухового прохода кошки до того, как его сбил, или не сбил, такси. Мы можем предположить, что микрофон уловил множество информации об окружении кошки с точки зрения, которую люди обычно не слышат: близко к земле. Это может включать шаги, автомобили 1960-х годов, голоса разного тембра, а также звуки, на которые кошка полагалась для навигации в человеческой среде. Передатчик, если он был должным образом оборудован, также смог бы передавать информацию о местоположении кошки, пройденном расстоянии и близости к другой дикой природе.
Традиция маркировки и отслеживания животных в интересах человека (например, в сельском хозяйстве, охоте, охране природы и научных исследованиях) является глобальной, причем отслеживание в Калахари датируется более чем 100 000 лет назад (Movebank: онлайн). Исследователи начали использовать радиопередатчики в конце 1950-х годов, что к 1960-м годам позволило получать ранее недоступные количественные данные об аспектах жизни животных, включая "перемещения, расселение, активность, ареал обитания, зоны интенсивного использования, поведение, внутри- и межвидовые отношения, а также реакцию на различные факторы окружающей среды, такие как среда обитания, погода и антропогенное воздействие" (Kolenosky and Johnston 1967: 301).
Этот список типов данных относится к волкам в Онтарио, а океаническое отслеживание предоставляет множество различной информации. Технология RFID - знакомая по своим приложениям для наблюдения - по-прежнему используется как основной метод отслеживания животных и функционирует благодаря ее применению или включению в "продукт, животное или человека с целью идентификации и отслеживания с использованием радиоволн" (McAdams 2011: vii).
Хирургическая имплантация микрофона и передатчика в кошку является гротескным пунктуационным знаком в истории отслеживания и поиска, но не отступлением. Тенденция человечества вмешиваться в естественные процессы для извлечения и защиты капитала также является характеристикой, которая выигрывает от данных отслеживания животных. Данные, которые мы собираем о естественных средах обитания, заставляют нас предполагать воспринимаемое господство, которое, в свою очередь, позволяет нам "ограничивать негативные последствия для человеческой популяции" (Janssen 2012: 445).
Австралийцы защищаются от нападений "дроп-бэров", используя информацию о своей добыче, полученную через спутник (Janssen 2012: 449). Некоторые технологии для анализа данных отслеживания животных автоматизированы (Catarinucci et al. 2014), связывая компьютерные науки с более старыми формами получения знаний о экологии дикой природы (Kirol 2020). Ученые и следопыты используют данные для прогнозирования поведения животных в сложных средах и поведенческих рамках, хотя владение информацией не равнозначно контролю над этими системами. Кошки печально непредсказуемы и могут, несмотря на согласованные научные усилия, попасть под колеса.
Наблюдение, доступное нам в цифровую эпоху, дает более яркое представление о записях, которые мог бы сделать "Акустический котенок". Социальные сети кишат кошками, у которых есть свои профили и легион поклонников. Однако реже встречается владелец, который загружает аудио и видео, снятые с точки зрения кошки. Пользователь Instagram @gonzoisacat запустил "Проект нашейной камеры" в 2019 году, "изначально просто потому, что он хотел сам разобраться, что делает Гонзо снаружи" (@gonzoisacat 2022). Владелец Гонзо заказал самую маленькую и дешевую шпионскую камеру, которую смог найти, и прикрепил ее к ошейнику с отрывным механизмом. Поэкспериментировав с несколькими различными записывающими устройствами, он наблюдал, как производители подхватили эту тенденцию, начав предлагать свои собственные "нашейные камеры" для кошачьей разведки.
На одном видео, опубликованном 25 мая 2022 года, кошка подбирает кусок картона в гравийном дворе и приносит его в дом через заднюю дверь в солнечный день.
Это подношение, известное многим владельцам как "мусорный подарок". Кошка бросает картон и подходит к своей миске с водой, микрофон улавливает звук лакания ее языка. В другой комнате плачет ребенок. Кошка снова выскальзывает из задней двери, и слышно, как проезжают машины. Самый громкий звук в этих видео исходит от Гонзо, которого слышно чирикающим, мурлыкающим и мяукающим на протяжении всего времени. От стратегии "Гонзо" "Акустического котенка" до интернет-сенсации с тем же названием, кошки очень фетишизируются, как и звуки, которые они издают. Следующей итерацией опосредованной кошки, вероятно, станет голограмма на базе ИИ. Холо-Китти, кто-нибудь?
Размещение технологического устройства прослушивания под кожей кошки вышло за пределы неодушевленного, расширив человеческое прослушивание в живой кошачий сенсориум.
В то время встраивание электроники в животных не было "рутинной медицинской процедурой" (Wallace et al. 2010: 200), и такая трансгрессия требовала ряда адаптаций устройства прослушивания для поддержания его функциональности. Устройство должно было быть упаковано так, чтобы "выдерживать температуру, жидкости, химический состав и влажность тела" (Wallace et al. 2010: 200-1), а его микрофон должен был преодолеть звукопоглощающий эффект кожи.
В конечном итоге слуховой проход был использован в качестве разведывательного поста жучка. Здесь прослушивающее устройство нарушило естественное превосходство кошачьего слуха, препятствуя сложной системе слуха животного, способного слышать как высокие, так и низкие частоты далеко за пределами диапазона человеческого слуха (Heffner and Heffner 1985).
Слуховой аппарат кошки был не единственным сенсорным диапазоном, подвергшимся вторжению через хирургию. Были также предприняты попытки модифицировать и манипулировать ее поведением посредством стимуляции нервов (Heffner and Heffner 1985). Привычки и склонности "Акустического котенка" были жестоко адаптированы, его млекопитающий мозг был технологически изменен в низкокачественной попытке усовершенствовать его функцию как устройства прослушивания.
И все же органическое продолжало вторгаться в механическое; силовая и целенаправленная природа кошки делала ее непредсказуемой и трудной для адаптации к требованиям акустической шпионской деятельности. Два десятилетия спустя Донна Харауэй напишет свой социалистическо-феминистский текст 1985 года "Манифест киборга". В этой новаторской работе киборг позиционируется как "гибрид машины и организма", который размывал границы "между социальной реальностью и научной фантастикой" (Haraway 1991: 149), а также "между воображением и материальной реальностью" (Haraway 1991: 150). Легко представить кошку как ранний нечеловеческий гибрид такого рода, кошачье предчувствие киборгизма человека конца двадцатого века.
Технологически усовершенствованная кошка, безусловно, была бы уместна в научной фантастике того десятилетия: в 1968 году Филип К. Дик представил мир, полный синтетических домашних животных, в книге "Мечтают ли андроиды об электроовцах". На обложке романа была электронная схема овцы, похожая на схему имплантата "Акустический котенок" (Dick 1968).
Однако устройство прослушивания, использованное в проекте, никогда не предназначалось для улучшения сенсориума кошки или для его организации. Также устройство не могло проникнуть в естественные слуховые способности своего носителя, чтобы лучше слышать. Вместо этого технологические и биологические слуховые системы оставались дискретными, разделенными сенсориумами под общей кожей.
Тело кошки предназначалось быть марионеткой для ее кукловода, манипулируемой и инструментализированной наукой и политикой западного капитализма, вовлеченной в то, что Харауэй описывает как "драму эскалации господства над природой/женщинами" (1991: 151). Именно желание пересекать все границы в поисках прибыли и безопасности лучше всего характеризует операцию "Акустический котенок".
Внедрение преимущественно мужского слушателя во все большее число окружений, в ответ на лишающий мужественности ужас ядерного уничтожения, находит свое крайнее выражение в вашингтонском бродяге. Осознавая радикальный характер "Акустического котенка", ясно, что стратегия манипулирования домашними кошками для превращения их в устройства прослушивания не была легко принята спецслужбами США.
В мире государственной шпионской деятельности, где царит жизнь и смерть, разрыв в социальном порядке между питомцем и владельцем все еще остро ощущался. Известно, что у нас есть особая эмоциональная привязанность к домашним животным, схожая с привязанностью к другим людям (Gómez-Leal et al. 2021), и наша эмпатическая забота о страданиях животных крайне контекстуальна для определенных животных и ситуаций (Cornish et al. 2018). Во время операции по вживлению жучка в кошку ужас от этого был так остро ощущен главным аудиоинженером, что ему пришлось удалиться при первом виде крови (Wallace et al. 2010).
Еще до того, как проект получил одобрение, чиновники ЦРУ взвешивали гуманное обращение с животным и риск негативной огласки против оперативных выгод. Хотя разведывательные стратегии, связанные с обучением и использованием других животных, хорошо документированы, представляется, что многие оперативные детали, связанные с использованием кошек в качестве устройств прослушивания, были уничтожены или отредактированы.
Это, возможно, связано с опасениями по поводу ущерба, который нарушение доверия между владельцем и питомцем нанесет репутации ЦРУ, если об этом станет известно. Похоже, даже разведывательные агентства не застрахованы от давления суеверий.
Пересечение ролей и ожиданий в отношении любимого животного в мире - рискованное дело. Есть причина, по которой предположение о том, что 15 процентов интернет-трафика составляют кошачьи картинки, гифки и видео, кажется многим из нас реалистичным (Kingson 2015).
Люди часто используют животный мир как моральную сцену, будь то через антропоморфных животных персонажей - в баснях, мифах, детских историях и мультфильмах для взрослых - или через медицинские испытания, которые взвешивают преимущества против побочных эффектов в эрзац-мозге эволюционного кузена. Проект "Акустический котенок" расширяет эластичную границу этой сцены и отражает мораль наших предполагаемых целей обратно нам. В военное время от нас исторически ожидается, что мы будем идти на жертвы и позволим общим ценностям преобладать над индивидуальными потребностями, но из всех животных наш культурный образ кошки не является образом охотно записывающегося в армию эмиссара государства.
С другой стороны, кошки могут быть полезными компаньонами в доме или на ферме. Во всем мире символизм кошки "широко варьируется от животного доброго до животного зловещего предзнаменования, объяснимого просто сочетанием нежности и зловещности во внешности существа" (Chevalier and Gheerbrant 1996: 162).
Эта полярность нежности против зловещности, конечно, измеряется в отношении кошки к людям и другим существам в сфере нашей заботы, которая может включать мышей, но не ос, или может охватывать собак, но не блох, живущих в их шерсти.
В буддизме кошки наряду со змеями относятся к "единственным существам, оставшимся невозмутимыми к смерти Будды, что с другой точки зрения можно считать признаком высшей мудрости" (Chevalier and Gheerbrant 1996: 162). В этом предложении, впервые опубликованном на французском языке в 1969 году двумя авторами, составившими словарь человеческого символического воображения, Шевалье и Гербрант показывают легкую трансформацию кошки из безжалостной, земной фигуры в мудрую мистическую в рамках одной гипотезы.
В России кошки являются обыденной реальностью для более чем половины ее населения, причем количество домашних кошек в 2019 году превышало количество домашних собак на 6 миллионов - уникальная статистика, не отраженная в мире (Melkadze 2024: онлайн). В течение некоторого периода в 2014 году крупнейший банк страны, Сбербанк, выдавал кошек, а также ипотечные кредиты людям, покупающим дом, потому что "русское суеверие гласит, что это хорошая примета, если первым существом, переступившим порог нового дома, будет кошачье" (Stackpole 2014: онлайн).
Жучок "Великой печати" мог быть спрятан за деревянной резьбой орла, но американцы отправили настоящую кошку против русских, поставив потенциальную полезность животного выше целостности его внутреннего мира. Задаваясь вопросом "Каково это - быть летучей мышью?" (1974), Томас Нагель объяснил, что "наш собственный опыт предоставляет основной материал для нашего воображения, диапазон которого поэтому ограничен" (439).
Отложив в сторону воображаемое упрямство, необходимое для дрессировки кошки, этот ограниченный диапазон граничит не только с межвидовым сотрудничеством, но и с границей между собой и другим, русским и американцем, коммунистом и капиталистом, говорящим и слушающим. Для американского поэта-ученого Лорена Эйсли воображение человека "в своих высших проявлениях стоит у двери бесконечности, у мира за пределами природы, которую мы знаем" (Eiseley 1978: 295). Природа, которую мы знаем через субъективный опыт, - это наша собственная; остальное - таксономия и технология.
Мы понимаем категории "человек" и "животное" путем группировки общих характеристик и наименования вещей. Мы настолько верим в наши категории, что открытие утконоса - этого ядовитого, яйцекладущего, клювоносного, без ушей млекопитающего - так сбило с толку английского зоолога Джорджа Шоу в 1799 году, что он счел его подделкой, написав, что "он естественно вызывает идею некоторой обманчивой подготовки искусственными средствами" (Ohlheiser 2015: онлайн).
Потребовалось восемьдесят пять лет, чтобы ученые выяснили, что утконос откладывает яйца, что давно было известно австралийским племенам аборигенов. Структуры классификации животных, личные соперничества между натуралистами и предубеждение против восточного маршрута передачи первоначального образца способствовали путанице (Hall 1999). Но такая путаница не является "естественной" в том смысле, в каком естественен утконос. Это не утиный клюв, пришитый к четвероногому млекопитающему.
Он не называет себя утконосом. Он не называет себя никак. Жан Бодрийяр заявил, что отсутствие речи у животных делает "нас близкими к ним... В мире, собранном под гегемонией знаков и дискурса, их молчание становится все более и более весомым для нашей организации смысла" (1994: 137). Его взгляд на научные эксперименты над животными был наравне с пытками, "стремясь вымогать признание из них из-под скальпеля и электродов" (1994: 129). Неопределенность уменьшается благодаря науке, но метаморфоза животных, и в частности кошки, из нежной в зловещую и обратно, коренится в их неспособности признать наш человеческий мир как отдельный от их собственного. Любой порядок, который там может существовать, "гораздо дичее и грознее, чем тот, что порожден человеческими усилиями" (Eiseley 1978: 59). Животное, которое отказывается, просто своим существованием, вписываться в категориальную форму, является "скользящей, прыгающей мифологией" (Eiseley 1985: 202) само по себе. Технологическое вмешательство в анатомию Акустического котенка - это застывшее трансцендентное, потому что оно не может эволюционировать.
После операции Акустический котенок оказался не только между человеческим и животным мирами, но и в постчеловеческом мире. В ходе процедуры, обратимость которой не подтверждена, ветеринарный хирург осложнил нашу таксономическую структуру, внеся неестественные модификации в организмы животных, чей сенсориум мы ранее почитали и имитировали. Животное-киборг "нарушает прежние категории организмов. Машинное и текстовое становятся внутренними для органического и наоборот необратимым образом" (Haraway 2003: 15). Акустическому котенку был имплантирован язык в тело через серийный номер и сигнал.
Поведенческие науки, которые должны были стимулировать новые подходы к прогнозированию в рамках усилий по созданию новой формы потребительской слежки (Zuboff 2019), набирали обороты уже в 1960-х годах. Б. Ф. Скиннер был бихевиористом, который следовал традиции исследований, стремившихся установить предсказуемые эффекты посредством оперантного обусловливания (Skinner 1937). В центре его подхода лежало представление о том, что субъект учится наиболее надежно на основе последствий своих действий, развивая привычные ассоциации между поведением и его эффектом.
Долгосрочная привлекательность методов Скиннера заключалась в их операционной осуществимости как очевидной "технологии контроля над животными" (Bloomfield 1976: 76): идея о том, что повторение правильного стимула и вознаграждения повышает предсказуемость поведения с течением времени, превосходя то, что было возможно ранее.
Став влиятельным в конце 1930-х годов, подход Скиннера к прикладной психологии стал широко понятен и принят в последующие тридцать лет. Соответственно, ряд областей психологии заявили о выдающихся достижениях в предсказуемости поведения животных и человека. В 1950-х и 1960-х годах росло убеждение, что постоянное наблюдение за невербальными коммуникативными сигналами в конечном итоге позволит военным наблюдателям читать эмоции субъекта "как открытую книгу". Аналогично, развитие в этот период детекторов лжи, которые, по-видимому, могли распознавать ложь по изменениям голоса, предполагало внешнее проявление и измеримые проявления внутренних процессов.
Исследования крыс и голубей, которых вознаграждали за нажатие рычагов, использовались для гипотетического объяснения способов обучения людей, причем животные понимались как обладающие примитивными версиями человеческого интеллекта. Записи в рассекреченных документах агентства показывают, что испытания, проводимые ЦРУ по предсказуемому поведению животных, проводились в рамках подготовки к использованию на людях:
"Помимо возможной практической ценности в операциях, это явление является очень полезным исследовательским инструментом в области поведенческих наук. Доктор {redacted} принимает соответствующие меры для использования наших знаний в этой области и обеспечения адекватной базы для разработки будущих применений Агентства в общих областях влияния на человеческое поведение, косвенной оценки и помощи в допросах". (CIA 1961: 2)
Научная и маскулинная манипуляция поведением сначала практиковалась на животных, чтобы доказать, что она основана на подчинении и господстве, а не на обмане. Как отмечал Т. М. Блумфилд в своей критике методологии Скиннера, "модификация поведения" могла быть истолкована как желание контролировать людей, а "оперантное обусловливание" - как процессы принуждения для "получения желаемого результата" (Bloomfield 1976: 80). Однако Скиннер и ориентированные на внешние факторы теоретики, отвергавшие разум и внутреннюю жизнь животных (и, по ассоциации, людей), казалось, предлагали более "радикальную" форму контроля, чем было возможно ранее. В рассекреченных записях ЦРУ ощущается, что процессы использования звуковых сигналов как метода тотального контроля были близки к достижению. Показательно использование ныне знакомых фраз, связанных с программным обеспечением, в следующем отчете ЦРУ:
"В настоящее время мы считаем, что близки к отладке прототипа системы, с помощью которой собак можно будет направлять по заданным маршрутам по участкам местности вне поля зрения. (CIA 1961: 2; курсив добавлен)
В стремлении технологизировать поведение животных, чтобы сделать его предсказуемым и настроенным на военные цели, идеи программных ошибок и необходимости их отладки стали обыденными. Идея "отладки", как и "зацепления" или другие термины, связанные с процессом завершения, вызывает в памяти тривиальный набор незавершенных задач, которые нужно выполнить до того, как что-то будет завершено.
Взаимосвязь человеческих привычек и поведения с системами ИИ требует постоянной отладки, когда они не соответствуют некритическим стандартам того, как должны действовать технологии. От проблем интерпретации в алгоритмах прослушивания в системах преобразования речи в текст (Carr et al. 2019) до предвзятости в других системах ИИ, таких как поисковые функции (Noble 2018), технологический идеал совершенной машины преследует и структурирует языковую среду.
К концу 1960-х годов прикладная психология начала выходить из того, что Лиза Фельдман Барретт в американском военном тексте "Поведение человека в военных условиях" позже назвала "темными веками" и "бездной" бихевиоризма (Barrett 2008: 190). Лидеры мысли вновь обратились к сложности человеческих и животных эмоций наряду с другими психическими процессами. Надежда на создание упрощенных ментальных моделей с использованием базовых объединяющих принципов была отвергнута, но поиск технологического решения для прогнозирования и контроля поведения был слишком соблазнительным, чтобы полностью отказаться от него, и со временем привел к алгоритмическим решениям, которые, по-видимому, могли имитировать "нейронные сети" мозга, хотя сходства обычно "жестко кодируются" в алгоритмах исследователями (Schaeffer et al. 2022). Даже дискредитированные процессы, связанные с чтением языка тела и тестами на детекторе лжи, которые были дискредитированы в 1970-х годах, тем не менее нашли свой путь обратно в алгоритмические культуры (Crawford 2021; Cox 2018). Характерной чертой этих областей является тенденция рассматривать разрыв между биологией и ее технологическим двойником как процесс "отладки". Последующая деятельность отвлекает технологов, заставляя их упускать из виду фундаментальные проблемы в биологических и психологических предположениях, лежащих в основе их работы.
Нам не пришлось ждать запуска спутников, чтобы увидеть Землю с большого расстояния. Вид с высоты птичьего полета был нашим первым амбициозным выражением естественной среды обитания этой птицы. Созданные человеком объекты, которые мы запускали вверх, были первым примером передачи этого вида обратно, давая нам пространственную ориентацию, которая позволяет нам точно изображать топологию Земли. Существование и податливость спутниковых линз не мешают нам прикреплять камеры к птицам, просто чтобы увидеть, каково это - быть одной из них.
Присвоение сенсорики животных для удовлетворения научного любопытства человечества является продолжающейся колонизацией природы, которая требует телесной близости в пространстве, которое невозможно точно виртуализировать без огромного количества данных. Чтобы приблизиться достаточно, чтобы установить датчики на этих животных, мы должны отслеживать, захватывать и анестезировать их; вскрывать их; изучать их поведение под воздействием стимулов; а затем препарировать их органы, чтобы определить, какие из их естественных способностей могут иметь военное применение. Имплантация микрофона в слуховой канал Акустического котенка была призвана придать устройству его с трудом завоеванную эволюционную эффективность, но слуховой орган кошки - это ее мозг, который мы пока не можем точно симулировать.
В нашей интимной истории с животными отличительной чертой наших отношений с ними является "наша потребность отделить себя" (Walker 2013: 55). Отделить идеологически, но быть как можно ближе, чтобы научно подтвердить, что позиция человечества на Земле как вершины пищевой цепи является свершившимся фактом. Полное понимание эволюционной истории животных в отношении органов чувств (особенно тех, которые отличаются от наших) вдохновляет на их переосмысление как протезов для человеческого тела. Эти вооруженные сенсории складируются как боеприпасы. Они ждут, когда их призовут, послушные задаче защиты и поддержания превосходства человека.
Контроль над границей между нашим видом и всеми другими, даже теми, кого мы признаем нашими предками, ставит их в уязвимое положение. Одомашнивание животных неизбежно ставит их под наш контроль, поскольку их поведение должно быть в некоторой степени предсказуемым, чтобы мы могли пригласить их в наши дома. Предсказуемость кошки заключается в ее кажущейся злобной непредсказуемости - качестве, которое нравится владельцам, но делает ее непригодной для чувствительной звукозаписи. В рассекреченном отчете ЦРУ об Акустическом котенке делается вывод, что "факторы окружающей среды и безопасности при использовании этой техники в реальной иностранной ситуации заставляют нас заключить, что для наших redacted целей это не будет практично" (CIA 1967: 2). Ранее в документе ЦРУ утверждает послушание кошки, но только "для перемещения на короткие расстояния" (CIA 1967: 1), что едва ли стоит упоминания в рамках общей миссии.
Успешное одомашнивание животных поощряет эксперименты как часть "насильственно интимных отношений человека с другими существами", которые определяют "значительную часть мировой истории человечества" (Walker 2013: 45). "Преданность человеческому исключительности" (Walker 2013: 48), основанная на взаимодействии с животными на условиях, неестественных для них, позволяет осуществлять технологическое вмешательство, которое было бы невозможно в естественной среде обитания животных.
Технология, в частности крупный план животных в документальных фильмах о природе, наоборот, способствует недооценке опасности при приближении к животным в их естественной среде обитания или в искусственных рекреационных сценариях, таких как зоопарки или сафари. Пиша о ложной близости, порожденной просмотром кинематографических крупных планов в документальных фильмах о природе, Дерек Бузе сравнивает наблюдение за живыми животными с наблюдением за знаменитостями лично. Он пишет:
"точно так же, как медийные знаменитости часто кажутся физически меньше, чем ожидалось, когда их видят лично, так и животные в дикой природе редко кажутся такими же величественными (или такими же милыми), как на экране. Многие видны лишь как мелькающие тени, убегающие при нашем приближении, или как крошечные объекты, видимые на расстоянии. Однако именно способность телевидения позволять нам видеть их на расстоянии вытянутой руки, и делать это в любой вечер, не выходя из наших гостиных, вызывает чувство близости к ним. (Bousé 2010: 124)
С деликатным расположением проводов под мягкой шерстью, прикосновение к Акустическому котенку могло бы раскрыть его секрет. Но такое человеческое вмешательство, похоже, не было принято во внимание. Основной целью было объединить паранойю, технологии прослушивания и носителя, который был бы быстр на ногах. Предприняв такой проект, ЦРУ вывело Акустического котенка из дикой природы и поместило его на ранее неизведанные территории животного-киборга.
Встроенные в симфонию городских паттернов, целевые голоса, которые кошка должна была уловить в окружающей ее звуковой среде, эквивалентны шуму, который нужно было преобразовать в сигнал. Требовалось найти и извлечь устные акустические якоря. В городском океане звуков от Акустического котенка ожидалось, что он каким-то образом будет привлечен голосами и выманен на берега кошачьей разведки - несколько иррациональная проекция речи как выражения, привлекающего собственное похищение.
Желание записывать человеческий голос глубоко укоренилось как в пространственном, так и во временном отношении. Это видно из передачи голосов божеств, духов и демонов в различных культурах на протяжении истории. Линия передачи внешнего голоса через технологический аппарат восходит к 9 апреля 1860 года и первым записям "Au Clair de la Lune" Эдуарда-Леона Скотта де Мартена, сделанным с помощью его фоноавтографов. Более известная версия истории записи, тем временем, указывает нам на 1877 год и изобретение фонографа Эдисоном - первой машины, которая вибрационно воспринимала, записывала и воспроизводила звук; для первой записи - вокального исполнения детской песенки "Mary Had a Little Lamb" (Hale 1830) - в центре внимания оказалась другая машина.
Животные могут воспринимать явления, существующие за пределами воспринимаемого диапазона ограниченного человеческого органа чувств - феромоны, химические изменения, вызванные страхом и стрессом, болезни, магнитные и электрические поля, инфракрасное, инфразвуковое и ультразвуковое излучение. По мнению Билла Шулла, "существует множество видов поведения животных, которые явно соответствуют определению экстрасенсорного восприятия - то есть животное будет осведомлено о событиях, условиях и т. д., которые не могут быть объяснены нашим нынешним знанием пяти чувств" (Shull 1977: 49). Наряду с доказанными и подтвержденными способами сбора сенсорной информации, животным часто приписывают способность понимать человеческие намерения, существующие за пределами речи или до нее. Им часто приписывают потенциальный доступ к внутреннему голосу.
Эта предполагаемая связь с организующими принципами и силами, которые управляют всем, от паттернов человеческого поведения до метеорологических явлений, предполагает существование каналов, к которым у людей нет сенсорного доступа. Использование животных для доступа к этой невысказанной матрице сил не должно вызывать удивления, особенно когда кураторами были ЦРУ. Учитывая распространение эзотерических областей знаний и влияния, действовавших в 1960-х и 1970-х годах, программы по работе с животными, разработанные разведывательными и военными ведомствами, находились под влиянием идей, провозглашенных такими авторами, как Шулл:
"Существует гора доказательств, подтверждающих веру в психические способности животных - домашние животные знают, что их хозяева умерли или находятся в опасности, находясь за сотни миль от них; чтение мыслей; предсказание землетрясений; штормов и даже бомбардировок за несколько часов до их наступления; способность пересекать континент в поисках потерянного хозяина; ... даже ясновидение. (Shull 1977: 44).
Акустический котенок и более широкий набор цитируемых программ по работе с животными возникли в эпоху, когда психические способности считались новым рубежом для американских военных (PSYOPS). В результате "мягкие" и эзотерические методы ведения войны стали еще более абстрактными, поскольку они были оккультированы и информированы откровением экстрасенсорного. Появление "Первого батальона Земли" Джима Чэннона и его Руководства по операциям (Армия США), которое он создал в 1978 году, является ярким примером того, как военная стратегия находилась под влиянием мышления Нью-эйдж вокруг прекогниции и телепатии.
Неконвенциональные подходы к ведению войны, которые отдавали приоритет разрешению конфликтов из-за первостепенной приверженности благополучию планеты, были центральными для этики Джима Чэннона. Удаленное видение было лишь одной из многих практик и процессов, предлагаемых для расширения сенсорных возможностей и возможностей сбора разведданных Армии США. Что касается акустических предшественников, Акустический котенок был скорее неуклюжим делом.
Это было антитезой психической игровой площадки, в которую стремились попасть американские военные, учитывая, что полевая работа, которую должен был выполнять модифицированный кот, была решительно физической. Это была практика удаленного прослушивания, направленная на расширение сенсориума через нечеткую логику уха дрона, а не через рассуждение внутреннего взора.
Форма и функция уха Акустического котенка - в частности, его улитка - были выбраны в качестве места имплантации микрофона, поскольку считалось, что это поможет отфильтровать акустический избыток. Виктор Марчетти описал проект как "промежуточный этап в разработке микрофона, который мог бы отфильтровывать посторонние шумы" (Richelson 2001: 147). Вероятно, Марчетти и другие члены команды были воодушевлены открытиями Георга фон Бекеши в Гарвардском университете. Его новаторские исследования 1960 года, за которые он получил Нобелевскую премию, были сосредоточены на механике улитки и базилярной мембраны для тонального кодирования звука и предложили чисто механическую модель слуха.
Более раннее открытие, касающееся функционирования внутреннего уха, также могло претендовать на влияние на франкенштейновский проект ЦРУ. В 1930 году Эрнест Уивер и Чарльз Брэй доказали, что улитка кодирует звуковые волны электронным способом, во многом так же, как это делает микрофон, производя переменный ток, который можно усилить (Warren 2008). Более того, эффект - теперь известный как "кохлеарный микрофон" - был наблюдаем при использовании кошек в качестве испытуемых. Эксперимент Уивера и Брэя, описанный в статье Холлпайка и Роудон-Смита, имеет близкое сходство с проектом Акустического котенка:
"Усилитель, телефонные аппараты и наблюдатель были установлены в звуконепроницаемой комнате. Кошка располагалась снаружи, с записывающим электродом, введенным в череп к восьмому нерву. Слушая по телефону, наблюдатель мог понимать слова, произнесенные в ухо животного, и даже узнавать говорящего по его голосу. Лишь небольшое искажение, большее, чем возникает в коммерческом телефоне, могло присутствовать. (Hallpike and Rawdon-Smith 1937: 976)
Авторы отмечают качество сигнала из уха с помощью примитивного электрического устройства, но не упоминают эффекты шумоподавления. Наиболее захватывающим в описании проекта "Акустический кот" Маркетти кажется то, что он смешивает механическую физиологию слуха млекопитающих с актом слушания. "У людей в ушах есть улитка, которая маскирует шум, поэтому мы можем вести беседы на коктейльной вечеринке. Но если вы записываете коктейльную вечеринку, вы получаете весь шум, и вы не можете разобрать разговоры" (Ranelagh 1987: 208).
Маркетти косвенно ссылается на "эффект коктейльной вечеринки", который "относится к нашей способности фокусировать внимание на речи конкретного говорящего, игнорируя нерелевантную информацию из окружающей среды" (Augoyard and Torgue 2006: 28). Он заходит так далеко, что описывает внимание кошки как инструментальное для процесса фильтрации, описывая, как коллеги "обучали кошку слушать разговоры, а не фоновый шум" (Richelson 2001: 147). Согласно его описанию, команда проекта ожидала, что внимание кошки-слушателя повлияет на то, что услышит ухо.
Несмотря на слабую научную основу этих ожиданий, они были совершенно необоснованными. Улитка не фильтрует звуки, а, по сути, кодирует частоты тонально (Casale et al. 2025) - это этап предварительной обработки для мозга млекопитающих. Таким образом, она не реагирует на наше внимание, а кодирует весь слышимый звук, передаваемый средним ухом. После серии синаптических процессов частоты и их уровни, наряду с бинауральными данными, объединяются в слуховой коре мозга для фильтрации и понимания с точки зрения местоположения и времени (Howard and Angus 2017). Только после этой последовательности может быть применено внимание и произойти слушание.
Смешение Маркетти слуха и слушания отражает фикционализацию телесных процессов, которая оказала влияние на развитие как акустики, так и искусственного интеллекта. Джули Парк далее описывает такие "проскальзывания" между искусственной речью и ИИ (2020), где исторически существовало человеческое желание, чтобы первое указывало на последнее. Парк отмечает, что в истории автоматов наука и ремесло искусственных голосовых органов часто путались с механическим интеллектом. Если оно могло говорить, значит, оно могло думать.
Для Маркетти именно нечеловеческое внутреннее ухо стало местом "проскальзывания" слушающего интеллекта, панацеей, которая, по его мнению, могла бы стать коротким путем к решению проблем, связанных с точностью и качеством записи. Однако именно опора на такие непроверенные научные фантазии в конечном итоге привела к провалу проекта. Это была одна кошка, которой не суждено было получить девять шансов на успех. "Акустический кот" и другие проекты и стратегии наблюдения, которые расширяли и нарушали пределы как эзотерического, так и экспертного индивидуалистического слушания, собирались быть отброшенными в пользу новых государственных подходов к систематическому сбору разведывательной информации. Одиночные главные цели должны были быть заменены целевыми группами населения; новый фокус должен был стать массовым социальным телом и захватом всех его разнообразных мыслей, взаимодействий, желаний и страхов.
В контексте звукового ландшафта образ хищного кошачьего трансформировался из облика слухового преследователя в образ кошки, которая "держит язык за зубами". С наступлением новой эры систем наблюдения не только целевым лицам нужно было бы быть осторожными в том, как они говорят, но и всем. Как мы узнаем в следующем разделе, учитывая значительный сдвиг в целях и амбициях культур наблюдения, население вскоре начнет приравнивать самоцензуру к выживанию.
ЧАСТЬ II МАССИВНЫЕ РАСПРЕДЕЛЕННЫЕ СИСТЕМЫ МОНИТОРИНГА
ГЛАВА 5 ШТАЗИ
Министерство государственной безопасности, позднее известное как Штази, было основано вскоре после образования Восточной Германии Временной народной палатой (Фолькскамер) в 1950 году. Тайная полиция и разведывательное агентство быстро росли. На момент своего создания в министерстве работало 2700 штатных сотрудников, но к 1989 году оно насчитывало 91 000 оплачиваемых работников (Bruce 2003: 5-6). Однако с точки зрения штатного расписания Штази было наиболее примечательно своей массивной сетью неофициальных информаторов, Inoffizieller Mitarbeiter (IM).
Точное число активных информаторов в сети Штази трудно проверить. Исследовательские оценки варьируются от одного информатора Штази на каждые шестьдесят три человека до одного на каждые шесть с половиной граждан при подсчете внештатных информаторов (Funder 2011: 53). Для сравнения, во времена Третьего рейха на каждые 2000 граждан приходился один агент Гестапо, а в СССР Сталина - один агент КГБ на каждые 5830 человек (Funder 2011). Штази расширяла свою сеть отчасти за счет использования инфраструктуры побежденного нацистского режима: IM часто набирались из молодежи Германии, включая бывших членов Гитлерюгенда и СС, а также "из числа детей бывших нацистов" (Bruce 2003: 9).
Подавляющее большинство сотрудничавших, будь то принужденно или просто нанятых, работали под руководством Эриха Мильке, главы Штази. Мильке был завербован Советами, когда он бежал из Германии после убийства местного начальника полиции в Берлине в 1931 году в отместку за гибель члена Коммунистической партии Германии (Funder 2011: 53). Он учился в Международной ленинской школе, которую посещали элитные коммунистические лидеры, и впоследствии организовал переворот в Берлине. Затем он стал главой Штази с 1957 по 1989 год.
Он назначил Маркуса Вольфа, который руководил операциями и внедрил безжалостный набор практик, известных как Zersetzung, немецкое слово, которое переводится как "коррозия" или "разложение". Программа включала меры "психологической манипуляции на индивидуальной или групповой основе с целью влияния на установки и убеждения, с конечной целью ограничения или устранения эффективности диссидентов" (Gieseke 2014: 146).
Коррозия психологической целостности человека могла принимать различные формы. Тактика включала: тайное создание профессиональных неудач в их социальной сфере, разжигание личных соперничеств, распространение компрометирующих фотографий, выдачу необоснованных повесток с целью создания впечатления, что кто-то является IM, обман людей с целью их выхода из жилища, чтобы его можно было обыскать и/или прослушать (Gieseke 2014: 146).
Эти действия сочетались с официальными демонстрациями власти, такими как произвольные аресты и похищения, но в конечном итоге эксплуатация человеческих слабостей посредством Zerzetzung была призвана поглотить всю энергию объекта "в решении личных проблем" (Gieseke 2014: 146). Такие тщательно продуманные меры по разрушению нормального психологического функционирования человека в обществе представляли собой зловещую форму сенсорного искажения во имя государственной безопасности.
Коллекционерская мания сохранения хранилища медиа-наблюдения может быть выведена как из одержимости Штази ведением записей, так и из текущего поддержания его зловещего архива в современной Германии. Доступ к наследию наблюдения Штази, состоящему из 111 километров документов на полках, был закреплен в Законе об архивах Штази 1991 года. Он был принят, чтобы позволить гражданам Германии доступ к личным делам, а учреждениям, производителям медиа и исследователям - учиться на архиве и раскрывать внутренние механизмы операций разведывательной организации (Federal Archives 2024).
Архивный процесс был невероятно строгим. Даже измельченные файлы сканировались в попытке создать виртуальные реконструкции, в результате чего было сохранено более 15 000 мешков измельченных материалов. В медиа-коллекции бесчисленное множество личных и частных историй, включая (по состоянию на декабрь 2020 года) примерно 1,95 миллиона фотографий, микрофильмов и слайдов; 2876 фильмов и видео; и 22 700 аудиозаписей. Примерно 60 процентов этого материала доступно. Показательно, что архив по-прежнему регулярно используется: агентство получает около 100 000 запросов в год на информацию (Federal Archives 2024).
Бюрократию можно рассматривать как символ дегуманизирующей, запутывающей тактики учреждения. Это, безусловно, так в рассказах Франца Кафки, написанных на немецком языке, касающихся тщетности и страданий, связанных с облечением человеческого опыта в бюрократию; но более банальные ассоциации "прокрастинации, запутывания, окольных путей" здесь не так применимы, как эстетика тоталитаризма (du Gay 2000: 1).
Человеческие повествования в архивных материалах Штази лишь затемнены обильностью и способом доставки. Повседневные разговоры, секреты, ложь и предательства, которые записывались информаторами Штази, были доступны через тщательную систему картотеки, которая пыталась предложить всеобъемлющее повествование о "высокоспецифичных, калиброванных вмешательствах в жизнь отдельных лиц" (Hoffman 2021: 62).
Более современное прочтение этих медиа-нарративов, по словам Софии Хоффманн, выявляет использование наблюдения как социальной практики, которая в некоторой степени отражала немецкое культурное предпочтение к бюрократии, а не просто существовала как механизм безопасности. Действительно, как утверждает Пол дю Гэй, бюрократия на некотором уровне предлагает видение не только отчуждающего ужаса, но и позволяет учреждениям обеспечивать "справедливость, правосудие и равенство в обращении с гражданами" (du Gay 2000: 2).
Ценность архива как выражения такой бюрократической изобретательности и институциональной гордости, возможно, объясняет, почему он пережил распад своего создателя. Фактически, доступность бесчисленных историй в архиве предполагает, что Штази, как и любая тоталитарная организация, не могла идеологически планировать событие собственного исчезновения. Их метод индексации досье и записей никогда не был закодирован или зашифрован.
Было почти так, как если бы архив стал маркером престижа в той же мере, что и функциональным. Мысль о том, что записи могут быть утеряны или сожжены, например, должно быть, наполняла их ужасом, учитывая, что коллекция представляла собой огромное количество секретных знаний и власти.
В своем исследовании власти архива Рэндалл К. Джимерсон описывает его как храм, в котором записи достигают "авторитета и бессмертия" через отбор и сохранение. Это также тюрьма, где записи заперты "для их собственной безопасности", а их использование ревностно контролируется (Jimerson 2005: online). Ценность предоставления доступа к архиву, по словам Джимерсона, заключается в привлечении к ответственности властей "за их действия" и в "представлении всего общества в наших архивах", в почитании маргинализированных (Jimerson 2005: online). В контексте Штази есть некоторая ирония в доброжелательной идеологии, описанной Джимерсоном и дю Гэем.
Как и Штази, он предполагает, что архив или бюрократия навсегда связаны с конкретной политической машиной государства, которая производит или поддерживает его.
В результате тысячи граждан часто хранят в вечности разоблачающую и непроверяемую информацию. Хотя многие из целей Штази, возможно, никогда не будут искать прослушивания записей или чтения о себе, такая информация "всегда будет с нами, и разумным, хотя и не всегда эмоционально удовлетворительным, является научиться жить с ними" (du Gay 2000: 2). Поддерживаемые с многократной строгостью, если записи что-либо и представляют, то это демократизация тотального подозрения.
Человек, который осведомлен или подозревает, что находится под наблюдением, меняет свое поведение. Он потенциально действует более альтруистично (Bateson, Nettle and Roberts 2006), или продуктивно (Roethlisberger and Dickson 1939), или способствует "недоверию и разногласиям" (Dorfman 2014: online) среди граждан, ограничивая "их готовность свободно говорить друг с другом" (Dorfman 2014: online). Во время режима Аугусто Пиночета в двадцатом веке чилийский драматург Ариэль Дорфман позже вспоминал, что "друзья, которые были общительными и говорили открыто, теперь были тихими и настороженными, кодируя и шифруя каждое предложение двойными и тройными смыслами" (Dorfman 2014: online).
Эта многослойная форма речи отражена в разговоре в полуавтобиографической повести "Что остается" (первоначально опубликованной в 1990 году) немецкой писательницы Кристы Вольф, где рассказчица предполагает, что "есть разговоры в каждой стране, скрытый смысл которых становится очевидным только при сравнении их с десятками подобных разговоров на одну и ту же тему" (Wolf 1993: 282).
Вольф подавала информацию в Штази как Inoffizieller Mitarbeiter, одновременно подвергаясь годам наблюдения, живя в Восточном Берлине. До публикации ее повести она считалась немецкими критиками "самым уважаемым писателем ГДР" (Pizer 2021: 4). Повесть на самом деле была написана гораздо раньше, в конце 1970-х годов, в период, когда самоцензура была необходима в обществе, где социалистический реализм был "официально санкционированной теорией и методом литературного творчества" (Berendse 2021: 6).
Эта расплывчатая терминология должна была благоприятно отражать условия жизни в ГДР, хотя государственно одобренное требование парадоксальным образом способствовало "сюрреалистическому расположению" жизни в восточногерманском коммунистическом государстве (Berendse 2021: 1).
Хотя и не строго придерживаясь литературных особенностей сюрреализма как художественного движения или эстетики, сюрреалистическое расположение, обсуждаемое Геррит-Яном Берендесе в "Отголосках сюрреализма: вызов социалистическому реализму в восточногерманской литературе, 1945-1990" (2021), частично обусловлено самим актом самоцензуры в речи и тем, как он нарушал логические рамки обычных граждан.
Мы привыкли к тому, что наблюдаем и переживаем изменения в себе и своих отношениях через внутренние и внешние каналы общения - где незаписанный диалог исчезает, как только он был обдуман или произнесен. В художественной прозе Вольф эта система отсчета нарушается в рассказе путем введения другого свидетеля устного канала, который не только слушает, но и записывает и оценивает на основе меняющихся ценностей тоталитарной культуры.
Рассказчица представляет, что вся собранная о ней информация "должна была собраться на каком-то столе или в чьей-то голове", но отмечает, что сборщик знал бы о ней "все, кроме действительно важных вещей" (Wolf 1993: 254). Предполагая, что ее, возможно, все-таки не контролируют, героиня "Что остается" задается вопросом: "Что, если вся наша гордыня и самолюбование были направлены в пустоту? Это не имело бы ни малейшего значения" (Wolf 1993: 242). Как только личная приватность была систематически нарушена Штази, формат речи Вольф был эндогенно изменен в подготовке к ее потенциальному подслушиванию. Одним из многих последствий наблюдения Штази стало отчуждение от самого себя - болезненный процесс, который усилил вокальный канал сюрреалистическими эффектами сокрытия.
Часто истинный смысл, подразумеваемый в языке и действиях вымышленного персонажа, заключается в "несказанном" (подтексте), слое под "сказанным" (текстом). Истинная природа этого персонажа тогда лежит во внутренней сфере невыразимого (McKee 2016). Это вопрос дизайна персонажа для автора, который имеет психологические корни в опыте травмы (Rippl 2018).
В обоих сценариях, как вымышленного персонажа, так и выборочно сообщаемой речи объекта наблюдения, они представлены через речь, предназначенную для прослушивания аудиторией. Слушатель четвертой стены впоследствии использует этот диалог для расшифровки "истинной" природы персонажа или человека.
Речь, транскрибированная в медиа-диалог, - это не разговор, предназначенный для "поддержания открытого канала", а нарративный прием, предназначенный для "развития и изменения отношений" (McKee 1997: 388). Формы подавления в изображении ГДР Вольф не распространялись на полное замалчивание речи. Нюанс заключался в присвоении канала обычного разговора, который обеспечивал убедительный диалог для государственной аудитории. Это был слуховой механизм или проводник, полный приглушенных вербальных обменов между гражданами, которые вынуждали рассказчицу выходить "за пределы сказанного, прекрасно зная, что нарушения границ любого рода наказываются" (Wolf 1993: 240).
Для героини повести страх перед государством и любым компрометирующим диалогом, который может быть построен на основе ее речи, облегчается лишь редким ощущением того, что ее не наблюдают в спальне во время "одного из самых глубоко облегчающих моментов дня. Ни один незнакомый человек, ни один незнакомый взгляд, возможно, даже незнакомое ухо" не следовали за ней. Она может испытать "неописуемое удовольствие от одиночества и ненаблюдаемости... Никаких размышлений, никакой работы" (Wolf 1993: 269). Она находит убежище в тишине своей спальни, в безопасности не только от аудиозахвата Штази, но и, более того, от читателя, который слышит все:
Не думаешь ли ты, что я чувствую, как их руки скользят по мне, ищут ту слабую точку, через которую они могли бы проникнуть ко мне. Я знаю эту точку. Но я никому ее не скажу, даже тебе, и даже в своих мыслях. (Wolf 1993: 270)
Личная безопасность зависит от секретности, даже от выразительного "я". Меры, предпринимаемые персонажами "Что остается", такие как тихий разговор, увеличение громкости радио во время разговоров или отключение телефона во время приема гостей, представляют собой театральные попытки сорвать аудиослежку. Принимая аурально целостную позицию, рассказчица предполагает, что те, кто является целью, "сцеплены вместе, как зубья плавно работающей молнии", с действиями своих слушателей (Wolf 1993: 244).
Если опасность разоблачения заключается в компрометирующей связи между словами и чувствами, то ненаблюдаемая область невыразимого становится пространством убежища. Наша героиня представляет, что ее слушатели обладают безграничным выражением, потому что "те, кто ничего не чувствует, имеют все слова в свободном распоряжении" (Wolf 1993: 278): они могут выражать текст без подтекста.
Даже после того, как западные границы Восточной Германии превратились в непроходимые физические барьеры, существовали способы, которыми ее географическая и культурная близость к Западному миру создавали проблемы для Штази и возможности для иностранных держав. В то время как Берлинская стена и ее военные укрепления запрещали визуальное и звуковое общение между немцами по обе стороны, контролировать вещательные СМИ было не так просто. Большое количество немецких и международных немецкоязычных служб, предоставляемых Соединенными Штатами и Великобританией, управляли радиостанциями из Западного Берлина (Major 2012: 255), который был идеально расположен географически для вещания в Восточную Германию, будучи вклиненным в середину ГДР (Classen 2013: 321).
В отличие от операции "Золото", в ходе которой миры тайно сталкивались под стеной и без разрешения перехватывались коммуникации, западные радиостанции, финансируемые их соответствующими правительствами, использовали "мягкую" культурную силу. Они действовали в эфире и в пределах слышимости Штази, чтобы проникнуть в восточногерманскую культуру. Это было особенно проблематично для Штази и советского режима, поскольку новые границы Германии представляли собой мир, расколотый пополам, "искусственный раздел" между двумя вновь образованными государствами с большой степенью культурной близости. Штази было поручено перенастроить восточногерманское государство и защитить его от сигналов социального разлада, исходящих с Запада.
Радиопередачи в обоих направлениях могли рассматриваться как способ обойти искусственный барьер, проходивший через Германию. Как отмечает историк Кристоф Классен, присутствие восточногерманских и западногерманских программ в эфире подчеркивало очень разные мировоззрения, каждое из которых по-разному относилось к назначению акустических СМИ, роли аудитории и ее последующим отношениям с государственным управлением. Общим для них было сосредоточение на культурном контроле и попытках повлиять на "другую" Германию. Однако процесс включения радиоприемника и настройки на станцию без обнаружения означал, что ориентированные на аудиторию программы, типичные для западного подхода к СМИ, были гораздо более популярны в Восточной Германии.
Отчасти это было связано с "утилитарной концепцией СМИ ГДР ... для консолидации классового сознания населения" (Classen 2013: 326) по обе стороны германской границы. В то время как отсутствие интереса со стороны западногерманской общественности к восточногерманской образовательной версии радио делало любой потенциальный вызов Западу незначительным, западногерманские СМИ рассматривались ГДР как угроза: буржуазный капиталистический инструмент в борьбе против пролетариата. Политический смысл радио, воспринимаемый таким образом, делегитимизировал аргументы Запада относительно свободного потока информации - аргументы, которые использовались для оправдания его радиовещания. Для Штази такие СМИ просто воспринимались как явно антикоммунистические и как продолжение служб внешней разведки (Classen 2013: 329).
Современная история подтверждает эту точку зрения. Многие из вещательных команд, работавших в Западной Германии на восточногерманской программе BBC в 1950-х и 1960-х годах, использовали радио как филиал психологической войны для достижения вражеских народов во Второй мировой войне (Major 2012: 257). Постоянные привычки радиослушателей также сформировались во время войны, когда многие немцы имели обыкновение слушать иностранное радио, такое как BBC, чтобы услышать альтернативный взгляд на политические события.
BBC использовала либеральный характер СМИ, демонстративно применяя свободу слова для изображения альтернативной реальности по сравнению с контролируемой Штази ГДР. Вещание "диссидентских англофобских голосов в программе писем слушателей пыталось показать, что истинная демократия может выдерживать критику" (Major 2012: 258). Подобные дебаты о свободе слова существуют и сегодня (OSCE 2021), а исторические корни связи между возможностью электронных СМИ пересекать границы, их политическим потенциалом как пропагандистского инструмента и этими либеральными аргументами продолжают влиять на веб-культуру.
Неудивительно, что практика прослушивания западного радио была официально запрещена Штази, но в то время как другие каналы СМИ, такие как телевидение и печать, было легче контролировать через государственный аппарат, радио оставалось более сложным. Несмотря на использование как шпионов, так и технологических сдерживающих мер, треть восточных немцев обычно слушала восточногерманскую службу BBC, а две трети - американскую радиослужбу RIAS (Major 2012).
Эти тайные слушатели были рассредоточены и пользовались возможностями радиоприемников, которые позволяли слушателям настраиваться на любую трансляцию, включая нецензурированные письма и интервью с другими восточными немцами.
Штази и ее советские коллеги из КГБ боролись за то, чтобы найти эффективный технологический способ блокировки радио. Ранее практика радиоглушения была одним из самых эффективных методов Штази и заключалась в использовании передатчика, настроенного на ту же или соседнюю частоту, для подавления радиоволн. Используя такие методы, они могли сделать прием программ невозможным для прослушивания (Classen 2013: 332). Эти операции по глушению проводились в полной секретности, отчасти потому, что такая деятельность по глушению сигнализировала о пространстве в волновой форме в жизни Восточной Германии, которое Штази не могла контролировать посредством принуждения и страха.
Однако задокументировано, что к 1953 году ГДР эксплуатировала десять крупных глушащих передатчиков наряду с тридцатью меньшими вариантами. Советские власти сочли их "явно недостаточными", и к 1964 году в эксплуатации находились более мощные глушащие аппараты. Однако истинным ограничением радиоглушения было нарушение, которое оно вызывало в собственных передачах и сетях ГДР. Передатчики устанавливались вблизи штаб-квартир полиции и Штази для секретности и безопасности, но впоследствии мешали их радиопередачам и телекоммуникациям. К концу 1970-х годов, когда отношения между Восточной и Западной Германией в период холодной войны начали теплеть, радиоглушение в ГДР почти полностью прекратилось.
В основе методологии наблюдения Штази лежало банальное подозрение, что восточногерманская общественность постоянно соблазняется западными агентами и незамеченными в восточногерманском обществе влияниями. Поскольку враг воспринимался как внутренний, Штази приходилось вести свою войну против общественности (Popplewell 1992). Следовательно, обоснование для мониторинга, которое ранее было зарезервировано для иностранных популяций, стало обоснованием для полиции. Имея достаточное количество агентов на местах, они получили бы достаточную информацию не только для захвата повстанцев, но и для прогнозирования будущих преступлений против государства.
В начале 1950-х годов наблюдение Штази имело единый мандат: прогнозировать махинации известных оппозиционных групп и организаций, базирующихся на Западе (Bruce 2003: 3).
После народного восстания 1953 года, когда правительство было унижено и вынуждено было обратиться за помощью к оккупирующей Красной Армии для восстановления контроля, организация была преследуема своим провалом в прогнозировании общественного недовольства (Popplewell 1992: 40). В ответ Штази стремилась расширить свою базу слушателей до широких масс населения. Ее обширная миссия заключалась в том, чтобы подслушивать болтовню и сплетни, уделяя особое внимание любым признакам инакомыслия и коррупции. С помощью такой практики она рассуждала, что сможет предвидеть незаконную деятельность и получить возможность воспринимать любые шепоты, которые подпитывали мысли о восстании.
По мере увеличения числа агентов во все более распределенной сети менялись и типы собираемой информации. "Тайные шпионские знания" дополнялись информацией, традиционно "классифицируемой и отвергаемой как сплетни" (Lewis 2021: xxvii). Поскольку государство стремилось услышать мятежные планы своего внутреннего врага, слухи стали приемлемыми и неотличимыми от разведданных. Информаторам Штази было разрешено вторгаться во все аспекты жизни их целей.
Предоставив им "неограниченную лицензию на удовлетворение своих побуждений спекулировать обо всем, от сексуальной жизни других до их лекарств" (Lewis 2021: xxvii), Штази превратила своих агентов в могущественных сплетников. Они стали мастерами обмана и смогли превратить свои спекуляции в разрушительные прогнозы, которые навсегда повлияли на жизни в ГДР.
Сплетни позволяют сообществам обсуждать вещи, которые находятся за пределами допустимого в более формальных контекстах (Besnier 2009) и снижают бремя доказательства. Переход от сбора разведданных от известных вражеских актеров (чьи действия могли считаться враждебными) к словам и действиям своего внутреннего населения привел к методологии обширного сбора данных, которая не предполагала ни невиновности, ни вины. Вся информация была действительной и собиралась, потому что "она могла когда-нибудь пригодиться" (Lewis 2021: xxvii). В некотором смысле, предиктивная функция ее разведданных была заменена пред-предиктивной разведкой: наблюдение как предиктивный избыток, как активный массив подозрений и спекуляций. Однако то, что поддерживало эту практику на протяжении четырех десятилетий, - это эффективность действий на основе сплетен и доступа к ним.
Именно спекулятивный характер "сплетен как разведданных" позволил Штази вселить страх в восточногерманское население. Сплетни-разведданные не требовали значительной проверки. Их подлинность вместо этого выводилась из "голосов, которые ... никогда не слышали на политических собраниях" - голосов детей, домохозяек и других маргинализированных групп (Besnier 2009: 191), чьи прозрения и спекуляции придавали информации характер "местности" (2009: 191). Используя спекулятивный охват и местный характер сплетен для помощи в прогнозировании, Штази могла более эффективно принуждать свое население, используя повседневные разговоры как оружие (Keefe 2006: 141).
Несмотря на всеобъемлющий характер своих сетей, Штази в конечном итоге потерпела неудачу в прогнозировании восстания 1989 года, которое стало концом ее национального государства. Причины ее неудачи, по-видимому, кроются именно в описанных выше методах: смешение предиктивных и принудительных функций отдалило ее от общественности, от которой она искала сплетни. Из-за всеобщего ощущения того, что за ними следят, местные дебаты и дискуссии стали осторожными, а сплетни перестали функционировать как сплетни. Вместо этого сопротивление и недовольство режимом переплелись в повсеместном молчании, которое сделало Штази неосведомленной о своем собственном отчуждении от общественного дискурса (Popplewell 1992: 62).
В двадцать первом веке аппетит к сбору разведданных, будь то государственная полиция или коммерческие организации для целей прогнозирования, не уменьшился. С 2008 года "предиктивная полиция" набирает обороты благодаря применению ИИ и статистического анализа.
Когда к этому добавляются большие объемы данных и увеличенная вычислительная мощность, полученные технологии позволили правительственным организациям масштабировать криминологические модели, которые, по-видимому, делают модели преступности и поведение преступников более предсказуемыми. Такие модели, по-видимому, способны "предсказывать, где и когда, вероятно, произойдет преступление, кто, вероятно, несет ответственность за предыдущие преступления, и кто, скорее всего, совершит преступление или станет жертвой в будущем" (Perry et al. 2013: 31-2). В отличие от методов Штази, это считается объективным, научным и воспроизводимым. Однако спекулятивное качество сплетен остается различимым в количественном характере этих новых систем; их опасности и неточности отражают туманные претензии на правдивость, сделанные слухами и пересудами.
Штази стремилась систематически оспаривать и вызывать подозрения в отношении понятия личной интимности. Интимность в личных отношениях ограничена и защищена ответственностью и обязанностями заботы, а также формализована в таких системах, как реляционная этика (Ellis 2007), для защиты каждого от вреда. Таким образом, личная интимность вводит формальные и неформальные ограничения, которые ограничивали бы поток информации через океан оперативников Штази. Если рассматривать это таким образом, то привязанность и симпатия могут быть представлены как коагулирующие агенты в восточногерманском потоке данных - эмоциональные эмболии, которые замедляли "абсолютную филистерскую эффективность" (Lewis 2021: xiii), к которой стремились руководители Штази, что само по себе было бескомпромиссным нападением на звуковое выражение.
В море информации времен холодной войны Министерство государственной безопасности концептуализировало себя по отношению к населению как воображаемое существо, состоящее из связанных органов - осьминог или кракен (Bathrick 1995). Образ монстра-осьминога вызывает в памяти особый набор не-окулярных ощущений: головоногие моллюски, такие как осьминог, не имеют ушей, а скорее чувствуют звуковые вибрации через орган, называемый статоцистом, который также является их рецептором равновесия. Его охват, в (м)ногих направлениях, лучше описывается его щупальцами, чем его визуальным полем. Волнообразная метафора для Штази, щупальцевый охват осьминога говорит о желании разведывательного агентства плавать на данных и сквозь них - подходящая метафора, несмотря на то, что штаб-квартира агентства называлась "Домом Тысячи Глаз" (Keefe 2006: 141).
В своем эссе о тентакулярном мышлении Донна Харауэй описывает сущности, составляющие "сети и паутины", как более похожие на "тентаклярные филеры, чем на бинокулярные глаза" (Haraway 2016: online). В осьминогоподобном теле государства ответственность за эти филеры и забота о них были вторичны по отношению к новому аморфному целому.
В этом теле люди сами были освобождены от независимых потребностей и функций. Границы интимности больше не были оправданием для того, чтобы аппаратура зондирования государства оставалась вне домов, гостиничных номеров и ванных комнат. В стенах просверливались крошечные отверстия, чтобы позволить зрению и звуку выходить по электронным щупальцам обратно в тело, его человеческие подслушиватели и вуайеристы, освобожденные от вины или ответственности своим долгом заботы о ГДР (Betts 2012: 22).
Были также растворены другие барьеры, защищающие интимность: врачебная тайна игнорировалась, чтобы позволить разведывательным службам получать информацию о самых интимных физических и психологических проблемах людей. Даже во сне люди обычно мечтали о том, что за ними следят, или беспокоились, что их сны каким-то образом могут контролироваться (Betts 2012: 35). Все было подчинено функционированию самого монструозного тела.
Второй министр государственной безопасности дошел до того, что описал информаторов Штази как "органы дыхания", которые позволяли режиму "легче дышать" (Lewis 2021: xiv). Различия и барьеры между личными и государственными секретами были истончены до тех пор, пока само восточногерманское общество не начало "имплодировать ... в огромный организм, наблюдающий за самим собой" (Schmeidel 2014: 28).
Все были скомпрометированы; ни один человек не мог быть уверен, что не выдаст секреты другого. Даже высокопоставленные чиновники Штази и партии не считались исключенными. На самом деле, "частная жизнь государственных чиновников, сотрудников полиции и агентов Штази часто подвергалась суровой проверке" (Betts 2012: 33), такова была тотализирующая логика тентакулярного тела.
Систематическое развертывание Штази технологий и стратегий мониторинга предоставило ей интимное знание своих телесных функций, что, в свою очередь, позволило ей применять корректирующее насилие и террор. Имея это в виду, не нужно слишком напрягать воображение, чтобы провести линию между подходами двадцатого и двадцать первого веков к тоталитарному наблюдению в Европе, а также в более глобальном масштабе. Большие наборы данных можно в этом смысле рассматривать как монструозные тентакулярные тела, постоянно расширяющиеся, ощупывающие, чувствующие каждую возможность среди приливных волн статистики.
В течение сорока лет, в течение которых Штази действовала в условиях сонополитического окружения, голоса жителей Восточной Германии были уязвимы к предательству своих владельцев, когда они становились слышимыми. Всякий раз, когда резонировали голосовые связки, они потенциально активировали записывающие устройства, которые были неактивны до тех пор, пока не срабатывал вращающийся механизм. Мягкое бормотание щелчков магнитофонов улавливало все артикуляции, попадавшие в диапазон. Те высказывания, которые не попадали, хронировались и передавались роем информаторов, имитировавших неумолимую природу записывающего устройства, только в человеческой форме.
Голоса восточногерманского населения путешествовали через вентиляционные отверстия, окна и подслушиваемую мебель, оживляя ранее неодушевленные предметы.
Это могло бы быть современным прочтением анимизма, но, что важно, оно также взаимодействует с аналоговой духовностью машин. Высказывания, которые непреднамеренно обращались к объектам, а следовательно, и к тем, кто слушал удаленно, находились в совершенно недуховной сфере. В этом колеблющемся уравнении голос вызывает скрытый мир слушателя, но без полного осознания или понимания его проявления, даже если он подозревает и ожидает его существования. В 2024 году мы привыкли к этой динамике машина-человек. Технологии отвечают нам все более человекоподобными голосами, будь то наши колонки, автомобили или игрушки.
Все, что произведено электронным путем, теперь потенциально может отвечать нам на всех языках, акцентах и региональных диалектах, все это с синтезированным изяществом компьютерного выражения.
Учитывая растущую скорость голосовых технологий, возникает вопрос: когда машины начали говорить с нами? Можно начать с 1770 года и создания "Тюрка" - мошеннической шахматной фигуры, в которую был встроен голосовой ящик, чтобы она могла объявлять "Échec" (французское слово "шах") во время шахматных партий. Перенесемся в 1890 год, когда Томас Эдисон изобрел говорящих кукол с миниатюрными фонографами, встроенными в них, позволяющими человеческой речи исходить из их инертных форм. Снова перенесемся в 1938 год, когда Гомер Дадли из Bell Labs изобрел вокодер, чтобы впервые синтезировать речь (Tompkins 2010).
Вернемся на два десятилетия назад, к Первой мировой войне, и именно стучащие звуки знаменуют собой еще один важный эволюционный шаг в автоматизированной артикуляции. Передавая по коротковолновым диапазонам (КВ), номерные станции делали именно то, что подразумевало их название. Они передавали последовательности чисел по радио, с помощью азбуки Морзе или автоматизированных голосов.
Они представляли собой скрытые каналы, незаметные на первый взгляд. В Западной и Восточной Германии офицерам разведки, работавшим в полевых условиях с обеих сторон, было приказано настраиваться на выбранные коротковолновые частоты в определенные дни и время для получения зашифрованной информации (The Conet Project 1997).
Эта удаленная технология позволяла агентам действовать скрытно, в тени, без необходимости встречаться с коллегами-шпионами или получать замаскированные посылки. Используя человеческий голос, версия, следующая за азбукой Морзе, называлась "Односторонний голосовой канал" (One-Way Voice Link). Станции по-прежнему передавали замаскированные инструкции группами цифр (обычно пакетами по пять), часто предваряемые преамбулой или музыкальной мелодией. Преимущественно женские голоса, читавшие цифры, не требовали взаимодействия или обратной связи. Это были одиночные каналы скрытой связи, распространявшиеся по всему миру (Goldmanis 2018).
Способ, которым человеческий голос использовался для ритмичной передачи цифр, показателен, поскольку он указывает на доцифровую дилатацию - процесс, посредством которого информация преобразуется в цифры. В этом повторяющемся режиме функция голоса как средства коммуникации абстрагируется. Уязвимости нет. Звуковыми средствами это предлагает человека как продолжение машины, инверсию технологического императива, который отодвигает машинную логику на вторичную позицию по отношению к человеческому сознанию. Американские и западногерманские станции числового вещания расширили логику нулей и единиц, поскольку обслуживался полный диапазон одиночных цифр. Бесконечная последовательность произносимых чисел доводит голос до грани нечеловеческого.
1964-1965 годы ознаменовались сдвигом в вокальной подаче станций. Машины заменили команды женщин-диктаторов, которые ранее записывались на аудиоленты в подвале комплекса Штази (DDR), в помещении, которое носило возвышенно-несогласованное название Funkobject (радиообъект). Первый аналоговый генератор речи получил название Gerät 32028, но имел кодовое имя Schnatterinchen (Crypto Museum - Device 32028). Использовались коротковолновые приемники Sony, Panasonic и Grundig, поскольку радиоприемники КВ не требуют спутников, а также интернета для покрытия всего земного шара.
Gerät 32028 был разработан Институтом космических исследований (Institut für Kosmosforschung), который увидел преимущества в удалении уязвимых голосовых связок и замене их ритмичным разрешением механизированных согласных и гласных.
От азбуки Морзе до генераторов речи, имитирующих человеческий голос, история станций числового вещания прослеживает развитие коммуникационных систем, используемых на звуковом рубеже шпионажа. В эпоху Штази голос (и его симуляция) мог позиционироваться как агент активации - как людей, так и машин, в виде подпольных офицеров разведки и подслушивающих устройств. Воздушная алхимия артикуляции порождала действия на расстоянии посредством простого произнесения чисел в более широкое вибрационное поле. Более отстраненный взгляд позиционирует станции числового вещания как инструменты деактивации. Усыпляющая последовательность повторяющегося контента отвлекает слушателей, а автоматизированные голоса действуют как мрачные седативные средства, которые отфильтровывают сложности мира. Зашифрованное уравнение подсчитало множество записанных разговоров Штази и превратило их в аудио-кашу в процессе - радиопрограммирование как нумерогезия, дрон-логика для незаконных архивов.
Как мы слышали в подсекции "Процесс" этой главы, техника психологической войны Штази "Церсетцунг" (Zersetzung) состояла из ряда тактик, основанных на обмане и скрытом манипулировании. В основе цунами травм Штази лежала операционная психология. Используя принципы поведенческой науки, эта подотрасль психологии позволяла военным лидерам понимать и манипулировать теми, кто считался угрозой национальной безопасности (Maheshwari and Kumar 2016). "Церсетцунг" была направлена на подрыв доверия и разрушение дружеских и семейных связей, вплоть до организации раздора в гармонии влюбленных. Питаясь своей собственной зловещей и параноидально-извращенной целью, "Церсетцунг" стремилась атомизировать восточногерманское общество.
Если бы никто не чувствовал себя в безопасности, доверяя кому-либо другому, это бы нивелировало коллективное поведение и погасило формы сопротивления до того, как они успели бы зародиться. Друзья шпионили за друзьями, коллеги по работе тайно подслушивали друг друга, а члены семьи доносили на родственников, с которыми делили жилое пространство. Возможно, наиболее показательной, однако, была цель разорвать узы между влюбленными, и для этого требовался новый режим скрытности.
Мужчины-агенты привлекались для соблазнения и манипулирования женщинами-"целями". По мере масштабирования программы политика влечения была индустриализирована. Вместо того чтобы полагаться на исключительный труд иллюзионистов интимных отношений, Штази создавали команды пластиковых любовников - страстные (или бесстрастные) отряды игроков, получившие название "Ромео". Целями были преимущественно женщины на секретарских должностях. Это было связано с тем, что они часто подслушивали разговоры министров, будь то в правительственных учреждениях Бонна или во время досуга их начальника.
С этой целью "Штази проделали впечатляющий объем подготовительной работы, прежде чем к женщине обращались. Разведчики были наняты, чтобы информировать офицеров, которые могли быть готовы к романтическому культивированию, и тысячи немецких марок платили за хорошо выполненную работу" (Pressly 2004: online).
Однако рабочий процесс очарования был иным, чем можно было бы себе представить. Вместо привлечения эстетически привлекательных образцов с серебряными языками, Штази привлекали "Ромео", которые часто были противоположностью голливудским стереотипам. Таким образом, игроки не были красивыми негодяями, источающими злобное обаяние. На самом деле, "женщины определенно не обращали внимания на хорошую внешность. Это были старомодные манеры… цветы, ухаживания и, самое главное, эти мужчины слушали женщин. Мужчины часто этого не делают, так что это было очень привлекательно. Секс не играл большой роли" (Pressly 2004: online). Слушание было пассивно-соблазнительной деятельностью, чувствительным камуфляжем для шпионажа, на котором строились отношения.
Акт слушания как активный агент привлечения был одной из ключевых тактик, установленных Маркусом Вольфом (Wolf and McElvoy 1999). Вольф, которого десятилетиями называли "человеком без лица" западные разведывательные организации, построил сеть "Ромео" - это был план оркестрованного желания, который позже использовался Национальным подразделением общественной разведки Великобритании (UK’s National Public Order Intelligence Unit). Используя тот же сексуально-эксплуататорский модус операнди между 2003 и 2010 годами, подразделение приказывало оперативникам, таким как печально известный Марк Кеннеди, проникать в протестные группы. Его коварная миссия заключалась в том, чтобы обманом заставить женщин-активисток вступить с ним в сексуальные отношения, чтобы он мог получить представление о внутренней работе и планах группы (Evans 2019).
Разложение доверия на стыке самых интимных отношений колебалось десятилетиями после того, как Штази были активны. "Вредное воздействие правительственного наблюдения сохраняется и привело к снижению уровня доверия в пост-объединенной Германии", - утверждает психолог Селия Фишер, которая проводит групповую терапию для жертв восточногерманской диктатуры (Bailey 2019: online). Когда формы прослушивания проводились под видом сочувствия и эмпатии, но впоследствии оказались эмоционально манипулятивными, предательство ощущалось глубоко. Растворение доверия порождает распад связи и взаимного взаимодействия; при масштабировании это приводит к коллапсу социальных связей, формирующих общества и культуры в целом.
ГЛАВА 6 ЭШЕЛОН
После Второй мировой войны был ратифицирован исторический договор UKUSA (произносится "ю-ку-за"). Это соглашение до сих пор формирует стратегию радиотехнической разведки (SIGINT), не только между двумя странами, но и далеко за их пределами, для всех, кто был и остается смежным с ним. Историк Ричард Олдрич отмечает: "Также ошибочно думать, что UKUSA занимался исключительно SIGINT. Это, скорее, сеть SIGINT и безопасности" (2011: 91). Соглашение представляло собой "совокупность любопытной агломерации многих договоренностей, которые в основном касались только двух стран" между 1943 и 1948 годами (2011: 89).
Оно было подпитано успешными совместными разведывательными операциями Великобритании и США во время Второй мировой войны, которые помогли положить конец разрушительному конфликту.
Должна была последовать новая эра глобального разведывательного доминирования, но только для избранной группы союзников, а именно: Соединенных Штатов (Агентство национальной безопасности), Соединенного Королевства (Центр правительственной связи), Канады (Управление безопасности связи), Австралии (Директорат сигналов) и Новой Зеландии (Бюро правительственной связи). Вместе они обменивались информацией, полученной путем скрытого присвоения дневного роя глобальных радиокоммуникаций (Hager 1996). На основе сбора, анализа, криптоанализа, дешифровки и перевода информации (PI 2013) возникла всевидящая, всеслышащая организация "Пять глаз" (Five Eyes, FVEY) (Campbell and Honigsbaum 1999).
Перенесемся на пятнадцать лет вперед, и Карибский кризис 1962 года остался позади. Чувствительность американского правительства к коммунистическим угрозам была на рекордно высоком уровне. В то время как многие стратегии наблюдения той эпохи подпитывались паранойей, "программа Фростинг" 1966 года была ориентирована на будущее. Эта зонтичная программа для сбора и обработки информации со спутников связи имела два отдельных направления. "Transient" было оперативным кодовым названием для деятельности, связанной с подрывом советских спутников. Второе направление было сосредоточено на спутниковых коммуникациях Intelsat - межправительственной группировке спутников, обеспечивавшей как вещательные, так и телекоммуникационные возможности. Именно этот, казалось бы, безобидный набор услуг вырос в глобальную сеть наблюдения "Эшелон" (Echelon) (Campbell 1988).
Первоначально расположенный в Соединенном Королевстве и Соединенных Штатах, "Эшелон" стал оперативным в 1974 году после того, как британское правительство вывело на орбиту спутники Skynet. Также названный "P415" аэрокосмическим подрядчиком Lockheed Martin corporation (McGill 2007), "Эшелон" был первоначально оснащен тремя антеннами, которые могли принимать сигналы telex, телеграфа и факса со спутников. К 2000 году он вырос до 120 антенн, расположенных на семнадцати объектах. Совсем недавно журналист-расследователь Дункан Кэмпбелл предположил, что количество антенн выросло до 232 (Campbell 2015a). Объект Королевских ВВС в Менвит-Хилл, Йоркшир, являющийся одним из крупнейших центров электронного мониторинга в мире, предоставляет разведывательные данные правительствам Великобритании и США. Являясь частью сети "Эшелон", объекты этого места называют "мячами для гольфа" (GCHQ), хотя эти "мячи" достигают дальности в тысячи миль, а не сотен ярдов.
Информация, захваченная спутниками, подается через распределенную матрицу компьютеров сети - "Словари Эшелона" (Echelon Dictionaries). Они объединяют технологии наблюдения каждой страны в интегрированную систему, содержащую не только ключевые слова, выбранные материнским агентством, но и списки четырех других агентств (Hager 1996: 29). Сам поиск по ключевым словам лингвистически привязан к инвентарю дат, имен, фраз, мест и тем, и когда комбинации регистрируются в сообщениях или звонках, "отмеченный перехват пересылается напрямую запрашивающей стране" (Wright 1998: 20).
Сеть, соединяющая FVEY, тем временем известна как "StoneGhost". Она хранит информацию высокой степени секретности о военной деятельности, иностранной разведке, национальной безопасности и SIGINT (Rouleau 2020: online). Растущий призрак всевидящих и всеслышащих технологий наблюдения, заменяющих божественных небесных существ, которым часто приписывают схожие возможности, стал реальностью.
Рост аппаратного обеспечения и сетей "Эшелон" развивался параллельно с растущим принятием военных методов наблюдения, которые ускорились во время "войны с террором" 2000-х годов, что способствовало тоталитарному принятию мониторинга в обмен на безопасность от терроризма (Bamford 1982). В качестве примера проецируемого соответствия юрист Министерства юстиции США Джон Ю сделал заявление через несколько дней после терактов 11 сентября. Он предположил, что, хотя определенные технологии и стратегии могут быть конституционно проблематичными, когда речь идет о террористических угрозах, "правительство может быть оправдано в принятии мер, которые в менее тревожных условиях могли бы рассматриваться как посягательство на индивидуальные свободы" (Kakutani 2006: online).
Доказательства таких посягательств появились всего через несколько дней после заявления Ю, когда тогдашний президент Джордж У. Буш обошел диктаты Закона о надзоре за иностранной разведкой (Foreign Intelligence Surveillance Act), а именно процесс получения ордеров на легализацию прослушивания.
По словам Д. К. Уэбба, переход к принятию того, что скрытое "прослушивание внутри страны без судебного разрешения было крупным сдвигом в практике сбора разведывательной информации в Америке, особенно для Агентства национальной безопасности, чья миссия заключается в шпионаже за коммуникациями за рубежом" (Webb 2007b: 461-2). Именно в этом контексте изменчивой морали, "в значительной степени свободной от законодательства области", расцветают такие системы, как "Эшелон" (Webb 2007b: 457-8): металлические цветы в космосе, раскрывающие свои лепесткообразные панели, чтобы засеять коммуникационные системы Земли. От подхода Штази к захвату и пониманию мыслей, отношений и восстаний нации, следующим шагом для наблюдения является выход на международный уровень, глобальный уровень. "Эшелон" делает именно это. Это устное измышление Эдисона (обернутое в язык снов) о захвате речей значимых публичных ораторов и даже божеств на протяжении всего континуума человеческой истории (Trower 2012: 68), усиленное по всему спектру человеческих коммуникаций. Будь то важные, неважные, случайные или формальные, все речи считаются потенциально достойными записи. "Эшелон" слушает всё, везде и одновременно.
От Штази до "Эшелона" сдвиг в масштабе и амбициях процесса записи очевиден в последнем, захватывающем информацию посредством технологий, пересекающих Землю и космос. От государства к глобусу в одно мгновение шпиона. В данном случае - пульсация низкоорбитальных спутников. С точки зрения записи, наиболее значительной трансформацией 1960-х и 1970-х годов стало изменение сетей: от кабельных наземных линий, опоясывающих планету, к радиорелейным вышкам и перегриновым коммуникационным системам, плавающим в космосе. Обслуживая возросший спрос на междугородние звонки, спутники выбрасывают незашифрованные данные в эфир, поскольку они передают сигналы по прямым линиям, которые не следуют кривизне Земли. Это позволяет любому, кто заинтересован и имеет необходимую разведывательную технологию, фактически подключиться, захватить и воспроизвести (Aldrich 2011: 340).
Как подразумевается, спутники стимулировали эволюцию в перехвате передач, но все коммуникационные сети подвергаются цифровой добыче, включая наземные линии, сотовую связь и интернет. До войн с терроризмом и наркотиками одним из ранних преимуществ, которое сделала ощутимым эта технология, была способность Запада более внимательно слушать разговоры, исходящие из Москвы и направляющиеся туда. Вместо того чтобы исключительно пытаться слушать лиц, принимающих решения, и влиятельных политических деятелей, АНБ (NSA) подражало подходу Штази к мониторингу обслуживающего персонала, окружающего таких лиц. Вместо личных помощников АНБ слушало работников сферы услуг, таких как таксисты: мобильный набор "ушей на земле", которые аналогично непреднамеренно раскрывали бы интимные детали VIP-персон, которых они возили по городу.
Писавший для Washington Post в 1971 году журналист Джек Андерсон сообщал о таких относительно низких стандартах секретности (Aldrich 2011: 344). Разговоры "вне рабочего времени", которые подслушивали водители, часто были личностными и могли быть использованы, особенно те, что носили эмоциональный характер. Это был shrewd выбор, учитывая, что водители обитали в сжатом пространстве, где пассажиры часто расслаблялись и говорили открыто. Водители считались неслушающими, что делало их слуховой версией неприкасаемых - неслышимых. Пройдут годы, прежде чем остальной мир тоже услышит.
Существование "Эшелона" было раскрыто Маргарет Ньюшем, бывшей сотрудницей Lockheed Corporation, которая помогала разрабатывать программы для сети наблюдения. После увольнения из Lockheed за возражение против наблюдения за американскими политиками она раскрыла свое участие на закрытом слушании, проведенном Постоянным объединенным комитетом Палаты представителей США по разведке в 1988 году, и сделала последующие публичные заявления в 1999 году.
Ее заявление о том, что АНБ прослушивало телефонные звонки сенатора-республиканца Стром Турмонда, стало первым подобным обвинением. Перехват и запись его звонков были верхушкой айсберга наблюдения, скрывавшегося годами. Позже Ньюшем встретилась с Дунканом Кэмпбеллом и передала ему некоторые планы "Эшелона", хотя ее личность оставалась секретной до февраля 2000 года. Среди переданных ею доказательств были планы масштабного глобального расширения, которые показывали, как "Эшелон" "перехватывал спутниковые соединения, сортируя телефонные звонки, телекс, телеграф и компьютерные сигналы" (Campbell in Curtis 2015: online).
После разоблачений Ньюшем Билл Блик, генеральный инспектор разведки Австралии, подтвердил существование "Эшелона", заявив, что Директорат оборонных сигналов (DSD) действительно является частью международной системы наблюдения "Эшелон". Он утверждал, что "как и следовало ожидать, в атмосфере витает большое количество радиокоммуникаций, и такие агентства, как DSD, собирают эти коммуникации в интересах национальной безопасности" (Blick in Bomford 1999: online). Когда его далее спросили, делится ли собранная информация со странами-партнерами, такими как Соединенные Штаты и Соединенное Королевство, Блик ответил: да, "при определенных обстоятельствах" (Bomford 1999: online).
Книга Никки Хагера 1996 года "Тайная власть: роль Новой Зеландии в международной шпионской сети" (Secret Power: New Zealand’s Role in the International Spy Network) четко изложила полный функционал "Эшелона", объяснив роль Новой Зеландии в сети наблюдения FVEY. Он утверждает, что обширная система прослушивания, осуществляемая сетью "Эшелон", достигает другого масштаба и амбиций, когда одновременно ведется мониторинг множества населения.
Трудно не согласиться. "Нет никаких свидетельств существования кодекса этики UKUSA или традиции уважения к парламенту или гражданским свободам в их родных странах. Напротив, кажется, что все дозволено, если тебя не поймают. Секретность не только допускает, но и поощряет сомнительные операции" (Hager 1996: 55). Для Мануэля Деланды секретность имеет другие императивы, которые резонируют в эхо-камере маскировочных техник - "некоторые компоненты разведывательных агентств не являются истинно военными, а скорее формируют… новый вид "религиозного ордена", в котором секретность обожествляется сама по себе" (1991: 6).
Разоблачитель и бывший подрядчик АНБ Эдвард Сноуден разделял мнение, что "Эшелон" не подчинялся никакой известной культурной или географической правовой структуре (аналогично недавно возрожденной тюрьме Гуантанамо).
Он описал FVEY как "сверхнациональную разведывательную организацию, которая не подчиняется известным законам своих стран" (2014: online). Логика вычерпывания информации была доведена до совершенства Штази, хотя и на национальном уровне. Между 1935 и 1972 годами звуком пылесоса, который коварно направлял скрытое наблюдение, был звук одного Дж. Эдгара, который задал тон американскому шпионажу и помог воплотить в жизнь западную мечту о захвате всех коммуникаций, независимо от их содержания.
Echelon представляет собой значительную эволюцию в сборе информации. Вакуум, созданный спутниками связи Intelsat, подавляет голос индивида, порождая в процессе массивные плотные потоки материалов. Это - звук пылесоса в космосе, или, вернее, незвучное пространство вихря слежки. Подобно тому, как нефть является подземным разумным агентом, движущим деятельность, события и лояльность в человеческом континууме в спекулятивном тексте Резы Негарестани "Cyclonopedia" (2008), так и спутник становится его нынешним орбитальным эквивалентом. Спекулятивные машины-уши формируют отношения, инвестиции и потоки паранойи, которые с постоянно растущей волатильностью циркулируют вокруг планеты.
Первая в истории история о Центре правительственной связи Великобритании (GCHQ) была написана Дунканом Кэмпбеллом и Марком Хосенбаллом и опубликована в Time Out в мае 1976 года. Она называлась "Подслушивающие". В ней подробно описывалась операция прослушивания в Чиксэндсе, недалеко от Лондона, которая включала стальной круг шириной в четверть мили, названный авторами "Steelhenge". Публикация намекала на пять тысяч операторов мониторинга, подчиняющихся GCHQ по всему миру и обменивающихся информацией через FVEY (Пять глаз) посредством пакта электронной разведки, датируемого 1947 годом.
Наиболее надежным источником Кэмпбелла и Хосенбалла для разоблачения был Оливер Дж. Селфридж, ведущий консультант по разведке, работавший на АНБ (NSA) и описанный Кэмпбеллом как разоблачитель (Campbell 2015a: online).
Чрезмерное вмешательство GCHQ в частную переписку граждан было, по словам Кэмпбелла, "импортом из Соединенных Штатов пост-уотергейтской журналистики расследований" (Aldrich 2011: 358). Это был не последний раз, когда кризис национальной безопасности в Соединенных Штатах приводил к дальнейшей эрозии цифровой конфиденциальности дома и за рубежом: наблюдение, которое впоследствии подтвердилось разоблачениями Эдварда Сноудена о деятельности АНБ после 11 сентября.
Многократные случаи разоблачений, раскрывавших практику Echelon, сопровождались юридическими расследованиями и рядом изменений в политике, но нарушения индивидуальной конфиденциальности тем не менее продолжают происходить. Точно так же, как утечки и откровения из рядов организации оцениваются с точки зрения того, "перевешивают ли издержки выявленных нарушений преимущества в области безопасности" (Stanger 2019: 165), расчет разоблачителя теперь включает соображения о том, перевешивает ли стоимость эрозии конфиденциальности предполагаемые выгоды от нарушающей технологии.
Увидев доказательства вредоносных практик обработки данных, Европейский Союз внес изменения. К ним относятся обеспечение безопасности личной переписки и сопротивление постоянному хранению данных в директивах, отражающих "расширяющийся разрыв между американскими и европейскими взглядами на права на конфиденциальность" (Stanger 2019: 145). Когда "более 90 процентов мирового интернет-трафика проходит через технологии, разработанные, принадлежащие и/или эксплуатируемые правительством США и американскими компаниями" (Snowden 2019: 163), действия, составляющие трансгрессивное вмешательство, могут возникать из межкультурных различий и влияний.
В своем мемуаре 2019 года, в котором он подробно описал свой путь к публикации документов, подтверждающих существование Echelon, Сноуден вспоминал, как спрашивал себя: "Как мне сбалансировать свой контракт о секретности с агентствами, которые меня нанимали, и присягу, которую я дал основополагающим принципам моей страны? Кому или чему я обязан большей верностью?" (Snowden 2019: 6). Параллели между разоблачителями и двойными агентами, разочарованными неспособностью собственной страны придерживаться своих предполагаемых принципов, могут быть использованы разоблаченными нарушителями. В американском законодательстве "нет различия между предоставлением секретной информации прессе в общественных интересах и предоставлением ее, даже продажей, врагу" (Snowden 2019: 249).
Работа, связанная с национальной безопасностью на правительственном уровне, требует, по крайней мере, формального обязательства поддерживать ценности и целостность этого правительства и его граждан.
Используя информацию от внешних работников - либо через границы в случае FVEY, либо привлекая подрядчиков для управления системами наблюдения на родине - агентства, эксплуатировавшие Echelon, обошли законность способом, уникальным для цифровой эпохи. Когда сотрудники или бывшие сотрудники раскрывают практики, которые не одобряются общественностью, им традиционно предоставляется статус разоблачителя только в том случае, если доказано, что действия, на которые они дают показания, являются незаконными (Stanger 2019: 150). В случае разоблачений Сноудена АНБ утверждало, что прослушивание частной переписки граждан не является неконституционным, поскольку обмен данными с сторонним поставщиком услуг означает отказ от права на конфиденциальность (Snowden 2019: 230).
Сноуден живет в изгнании в России с тех пор, как поделился секретными документами с прессой, и его статус разоблачителя остается спорным в разведывательном сообществе. Среди них существует мнение, что "такая крупная утечка безопасности должна была быть делом рук шпиона" (Stanger 2019: 156). Работа разоблачителей, возможно, угрожает национальной безопасности, раскрывая разведывательные операции и технологии, но она также подрывает общественное доверие к институтам, призванным служить нашим интересам. Тайные правительственные агентства, такие как АНБ, CSIS и GCHQ, которым необходимо применять стратегии связей с общественностью для защиты SIGINT (разведка сигналов), представляют нам особую проблему цифровой эпохи, когда "личная, коммерческая и военная связь... проходит через одно и то же цифровое пространство" (Stanger 2019: 125).
Во время расширения Echelon и роста его комплексов Дэвид Гелернтер сформулировал идею "зеркальных миров" (Gelernter 1993). Они представляют собой обширные, сложные цифровые модели, которые постоянно питаются потоком данных в реальном времени и интерпретируются ансамблем цифровых систем. Они обеспечивают обзор, который позволяет лучше контролировать гражданские процессы и более равномерно распределять ресурсы - динамику, которую Гелернтер называет "topsight" (вид сверху) (Gelernter 1993: 11). Несмотря на, или благодаря, присущим зеркальным мирам, о которых мечтал Гелернтер, тоталитарным возможностям слежки, эта концепция прижилась в сообществе компьютерных наук как концептуальная модель и цель для управления данными, и, в конечном итоге, для разработки ИИ.
В 1970-е, 1980-е и 1990-е годы каждый географический объект в сети Echelon функционировал как прототип зеркального мира, соединяя огромные потоки аудио- и коммуникационных данных для создания моделей внешней акустической среды и порождая зеркальные общества из персонала-слушателей и их семей на каждой станции.
На объекте Менвитс-Хилл развилось отдельное зеркальное общество, действующее независимо от внешнего мира. Население сотрудников Министерства обороны (MoD) и их семей, проживающих на объекте, выросло примерно с 800 сотрудников в 1974 году до 1200 военных союзников только из США в 1992 году (Campbell 1980; Hager 1996). В пределах его границ сообщества жили в специально построенных жилых комплексах. У них было отдельное электро- и водоснабжение, канализация, пожарная станция, бензоколонка и удобства, такие как магазины, рестораны и другие развлекательные заведения, - все это было спроектировано так, чтобы отражать внешний мир и сохранять сообщество обособленным и отделенным.
Зеркальной поверхностью этих сообществ был периметральный забор. Еще в 1980 году полиция Министерства обороны, охранявшая внешнюю сторону забора, понятия не имела о назначении базы. Хотя и воображаемая в цифровых терминах, идея Гелернтера о меньшем, более познаваемом сообществе была значительной частью привлекательности его виртуальных зеркальных миров: точек эскапизма от реального мира, который, как он жаловался, был "слишком большим, разросшимся... пугающим и непредсказуемым" (Gelernter 1993: 23). Наиболее примечательно, что раздражающая акустическая громкость обычной жизни - это то, от чего Гелернтер стремился отделиться в зеркальном мире, где "шум на уровне муравьев" мог быть отфильтрован, оставляя только сигнал.
Помимо военных императивов, общинные станции Echelon, казалось, следовали схожим желаниям через возможности культуры слежки. Здесь принцип секретности мог оправдать создание цифровых и физически отфильтрованных сред и малых, познаваемых сообществ. Темной стороной этого контролирующего желания была постоянная угроза остракизма. Ибо в гражданском мире каждый член подвергался наблюдению зеркала: сообщества слушателей поддерживали свою сегрегацию посредством драконовского социального кодекса, призванного скрыть их тайную военную деятельность от общественного дискурса.
Определенные слова, такие как "NSA", нельзя было произносить за стенами комплекса, и любой контакт с иностранными гражданами должен был быть доложен. Даже незначительные и случайные нарушения протокола членами семьи, включая подростков, могли привести к позорному изгнанию обратно в гражданский мир тех, кто подвергался прослушиванию (Campbell 1980: 11).
Местоположение миров также было негибким, бросая вызов представлениям об автономии и контроле, ранее желанным оперативниками военной разведки и обещанным виртуализацией. Объекты военной прослушки в мирное время становились все более заметными как из-за масштаба, так и из-за типов архитектуры и технологий, которые требовал Echelon для своей эффективности. Места больше нельзя было скрывать под землей или в полицейских или военных штабах. Более того, спутниковые технологии, в частности, требовали размещения в местах без близких препятствий, а природа технологии накладывала свой круглый отпечаток на ландшафт и горизонт. Таким образом, "огромные комплексы куполов и спутниковых тарелок" скрывались на виду как "сюрреалистические установки" в гражданском ландшафте (Aldrich 2011: 341).
Зеркальные миры Гелернтера не являются пассивными отражателями; они сильно зависят от своего подключения к конкретным каналам, способным постоянно доставлять огромные объемы данных в реальном времени (Gelernter 1980). Географическое расположение каждого объекта также зависело от ситуации и дизайна внутренней и международной гражданской коммуникационной инфраструктуры. Помимо отслеживания эфира с помощью двадцати двух спутниковых терминалов, станция Менвитс-Хилл также напрямую подключалась к тогда еще государственно контролируемой британской телекоммуникационной микроволновой сети через специально построенную подземную приемную башню, где сходились основные линии (Hager 1996: 39). Соответственно, прототипы зеркальных миров сети Echelon были одновременно отделены от инфраструктуры окружающего мира и глубоко укоренены в ней.
Компьютеры, способные анализировать разведданные в реальном времени для прогнозирования действий противника с научной точностью, десятилетиями фантазировались в разведывательных сообществах. В книге "Война в эпоху интеллектуальных машин" Мануэль Деланда прослеживает корни этой идеи до девятнадцатого века, когда часовые армии состояли из солдат, единственной ролью которых было "сотрудничать в создании стен из снарядов посредством синхронизированного огневого воздействия" (DeLanda 1991: 127). Затем, с появлением усовершенствованного огнестрельного оружия, отдельным солдатам снова пришлось принимать тактические решения, и война стала более сложной с точки зрения личной инициативы и стратегического мышления. Тем не менее, идея более систематического типа войны сохранялась:
Старая мечта об исключении людей-солдат из цикла принятия решений сохранилась. После Второй мировой войны цифровые компьютеры снова начали поощрять фантазию о битвах, в которых машины полностью заменяли людей. (DeLanda 1991: 127)
К моменту проведения операции "Голд" разведывательные агентства предприняли попытки компьютеризировать обработку огромных объемов данных, полученных из записанных человеческих разговоров. Успех был, в лучшем случае, ограниченным. Мониторинг коммуникаций ограничивался человеческими возможностями, что означало, что информация из операции, которая могла бы быть использована для прогнозирования событий, скорее всего, была бы прочитана через месяцы или даже годы после того, как такие события произошли. В попытке ускорить получение полезной разведывательной информации для улучшения прогнозирования, входящие сообщения начали фильтроваться по ключевым словам людьми-наблюдателями.
К началу 1970-х годов компьютерные системы в сети Echelon взяли на себя трудоемкие аспекты поиска по ключевым словам, что означало, что ни один человек не видел большую часть собранных коммуникационных данных, за исключением информации, которая могла иметь отношение к прогнозированию. Как Дункан Кэмпбелл изложил в своем отчете для Electronic Privacy Information Centre в 2000 году, предыдущее десятилетие привело к системе фильтрации разведданных, где "на каждый миллион перехваченных сообщений только одно могло привести к действиям разведывательного агентства.
Только одно из тысячи когда-либо попадало в поле зрения человека" (Campbell 2000: 20). Здесь возникла новая проблема для разведывательных сообществ и общественности, которой они служили: использовавшаяся система работала быстрее, чем это возможно для человека, но она больше не была проверяемой. Эффективность этой системы теперь было трудно отличить от ее действенности. Способность принимать решения на основе огромных объемов данных становилась все более неразличимой от качества этих решений.
Деланда отмечает, что военная разведка имеет плохую историю с точки зрения эффективности и часто использовала секретность в сочетании с технологиями для оправдания собственного существования в той же мере, что и для сбора разведданных. Во время Второй мировой войны британские секретные разведывательные службы часто представляли секретную информацию, полученную из перехватов машины "Энигма", как доказательство успеха других разведывательных инициатив. Покров секретности гарантировал, что любая эффективная разведка была неотслеживаемой, а метод ее получения - необъяснимым.
Во время разработки Echelon власть фильтровать информацию и генерировать прогнозные модели с помощью компьютеров была аналогично скрыта завесами секретности. АНБ и МИ5 объединяли технологии с оккультными системами разведки, чтобы создать новое поколение шпионажа, которое было отчасти символом технологического прогресса, отчасти продолжением древних верований и практик, связанных с властью. Машинное обучение проникало в культуру мистических ритуалов и одержимых данных.
Просто мегаломанический масштаб и межведомственные амбиции операций Echelon означали, что трудно оценить его прогностическую мощь и, следовательно, его способность защищать страны, которым он должен служить (Priest and Arkin 2010). Связанный и ограниченный своей тайной деятельностью, и придавая конкретный смысл понятию цифровой работы в глобальном масштабе, отсутствие у Echelon реального понятия успеха не помешало ему стать прогностическим движком sine qua non.
Тенденция разработчиков и пользователей передовых вычислительных технологий к накоплению культурной власти без принятия или поддержания ответственности за ее последствия была названа Александром Камполо и Кейт Кроуфорд "зачарованным детерминизмом" (2020) - магией технологий, скрывающей способы, которыми она может передавать свои процессы.
Таким образом, именно в среде эгоистичного технологического оптимизма разведывательные агентства разработали основную методологию и инновацию машинного обучения эпохи Echelon - цифровую фильтрацию и категоризацию текста. Основной целью прогнозных вычислений было приоритизировать потенциально релевантные данные, делая невидимым неисчислимый объем информации, которая (вероятно) была нерелевантна.
Таким образом, функциональность систем словаря Echelon зависела от способности компьютеров просеивать огромные объемы транскрибированных телефонных звонков, факсов и электронных писем, проходивших через его станции. Однако в акте автоматизации прогноз был затуманен интуицией, предрассудками и приоритетами отдельных лиц и организаций, в которых они работали.
Невидимость лежит в основе того, как эффективно работает любая категоризация, как в цифровых системах, где она используется для управления данными, так и в повседневном человеческом восприятии как прекогнитивный процесс, делающий сенсорные данные понятными и полезными. Однако она также скрывает систематическую предвзятость, и именно эти проблемы предрассудков и частичности стали все более осознаваться как проблематичные на поздних этапах Echelon.
Увеличение понимания проблемы не означает, однако, что такие неприятные динамики были разрешены. В своем исследовании категоризации в цифровых системах Джеффри К. Боукер и Сьюзан Ли Стар утверждают, что невидимость категоризации в технологических системах проблематична, поскольку затрудняет определение и выявление тех методов, которые "систематически отражают заданные организационные и политические позиции" (2000: 322).
Позиционность каждой системы категоризации, ее "текстура", уникальна, предоставляя "поверхности сопротивления (где реальность сопротивляется своему определению), блоки против определенных повесток дня и гладкие дороги для других" (Bowker and Star 2000: 323). Различные, секретные и явно корыстные организационные позиции разведывательных агентств таким образом автоматически и невидимо записывались бы в каждую еженедельную партию отобранных подозрительных сообщений еще до того, как человеческий аналитик мог бы начать интерпретировать и прогнозировать потенциальную агрессию противника. Успех системы проявлялся бы в реальном мире и праздновался. Но ее категориальная текстура, "трудно категоризируемые" и "неизвестные риски" в целом, которые блокировались и сопротивлялись, пронизывали все аспекты операций Echelon.
Когда голос передается чем-то более сильным, чем человеческая диафрагма и голосовые связки, он становится более уязвимым для перехвата. Чем дальше предполагаемый слушатель, тем больше телекоммуникационной инфраструктуры требуется как для передачи, так и для приема, с возможностью перехвата потенциальными подслушивающими. Чем больше расстояние от цели, тем больше и чувствительнее должен быть "слух" слушателя. Один такой "Большой Ух", разобранный в 1998 году, находился недалеко от Сахар-Гроув в Западной Вирджинии, США, примерно в 30 милях к северо-востоку от Грин-Бэнк. Лаборатория военно-морских исследований, управлявшая обсерваторией, использовала ее для перехвата радиосигналов, отражающихся от Луны, чтобы подслушивать советскую связь и запуски ракет (Kurczy 2021: 64). Объект был построен в Национальной радиотихой зоне, области площадью 13 000 квадратных миль, которая также позволяла астрономам слушать сигналы из глубокого космоса. Оба проекта были объявлены взаимовыгодными конгрессменом Харли О. Стэджерсом в 1956 году, поскольку отсутствие помех в Тихой зоне соответствовало целям каждого из них.
Неожиданная проблема, возникшая в этом районе в последние годы, была поднята людьми, страдающими от переизлучения электромагнитными частотами (ЭМФ), связанными с цифровыми коммуникациями. При цифровом усилении информации среда передачи генерирует ЭМФ, которые, хотя и тихие с точки зрения того, что может уловить человеческое ухо, могут ощущаться иными способами. Повсеместное распространение цифровой инфраструктуры по всему миру привело к "беспрецедентному увеличению числа и разнообразия источников электромагнитных полей (ЭМФ)" (WHO 2006: 1).
Электромагнитные частоты могут тесно соприкасаться с чувствительными телами, потенциально влияя на одних людей сильнее, чем на других. Растет число сообщений, в которых электромагнитная гиперчувствительность описывается как "экологическая непереносимость, связанная с ЭМП". В этих сообщениях упоминаются "различные неспецифические физические симптомы" (Kacprzyk et al. 2021: 33), такие как "истощение, головная боль, раздражительность, трудности с концентрацией и сном, тревожность и сонливость", вызванные воздействием ЭМП от "телефонов, персональных компьютеров, Wi-Fi роутеров, телевизоров и микроволновых печей" (Kacprzyk et al. 2021: 35). С середины 2000-х годов (Stromberg 2013: online) страдающие этим спорным состоянием искали убежища и места для создания сообществ в "Тихой зоне" (Quiet Zone), только чтобы обнаружить, что их сенсориум подвергается воздействию еще более неопределенного диапазона частот.
Прежде чем предпринять радикальный шаг переезда, страдающие часто пытаются отказаться от личных электронных устройств, избегать мест с высоким уровнем воздействия ЭМП (Dieudonné 2020: 2), спать в одежде с вплетенными серебряными нитями (Stromberg 2013: online) или изолироваться в сельских пещерах или лесах. Некоторые из этих методов изоляции приближают нас к принципу работы клетки Фарадея или экрана - устройства девятнадцатого века, изобретенного Майклом Фарадеем, которое блокирует электромагнитные поля. В лекции, прочитанной в 1859 году о силах материи, Фарадей отметил, что электричество перемещается из одного места в другое с "удивительной" скоростью (1859: 125), и разработал теорию "полей", согласно которой электричество и магнетизм действуют как агенты для переноса энергии на расстояния (Russell 2000: 99). Обнаружение этих полей человеком не только позволило нам использовать их в электрических целях, но и открыло нам еще одну сферу восприятия, существовавшую вне основных представлений о сенсориуме.
Хотя люди не используют чувствительность к ЭМП для эволюционного выживания, существуют свидетельства того, что другие животные, такие как рыбы, акулы и однопроходные, могут как получать пользу, так и страдать от электрорецепции. Утконос использует ее для ночной охоты, добывая половину массы тела "с закрытыми глазами, ушами и ноздрями под водой" (Manger and Pettigrew 1995: 359). Клюв утконоса обладает значительной тактильной чувствительностью, но этого одного недостаточно для объяснения его успеха в добыче пищи. Исследования, проведенные в 1980-х годах, подтвердили электрорецепторные способности этого вида, обнаружив, что их электрорецепторы представляют собой модифицированные слизистые железы (Gregory et al. 1988), расположенные в коже клюва (Andres and Von Düring 1984). В неволе утконосы имеют высокий уровень смертности, причем стресс является значительным фактором (Manger and Pettigrew 1995: 379). Для решения этой проблемы исследователи предложили использовать клетку Фарадея для успокаивающего снижения "электрического шума" (Manger and Pettigrew 1995). Человеческая чувствительность к этому электрическому шуму может быть не столь точной, как у животных, но узлы генерации ЭМП, такие как наземные спутниковые станции, представляют собой вызов и, возможно, модулируют сенсориум людей и животных.
Голос
Любой автор диалогов для выступлений знает, что письменное слово не передает свое значение конкретно при произнесении. Скорее, текст является полем для гибкой интерпретации, которое становится напряженным только благодаря речи актера, когда его полный смысл (с подтекстом) раскрывается (McKee 1997: 253). То же самое считается верным и наоборот. Устная речь изменчива и трудна для точного определения, а ее транскрипция требует материального сокращения за счет потери акустических характеристик, чтобы быть представленной в виде осмысленного текста. Кеннет Голдсмит отмечает, что наряду со своим значением язык является материальным, "веществом, которое движется и трансформируется через свои различные состояния и цифровые и текстовые экосистемы" (Goldsmith 2011: 34).
Именно его меняющаяся материальность, по мнению Голдсмита, делает язык нестабильным и изменчивым, а его значение меняется с каждым изменением состояния. Использование Echelon технологии распознавания речи, которая могла бы автоматически преобразовывать устные слова в текст, вышло бы за рамки простого преобразования аудиозаписи голоса в текст. Между этими состояниями алгоритмическая интерпретация внесла бы новые материальные свойства и потребовала бы особой адаптации для интерпретации устной речи как данных.
Разведывательное сообщество Echelon использовало компьютерную систему под названием "Oratory", которая могла прослушивать большие объемы телефонных разговоров и "распознавать ключевые слова, произнесенные разными тонами и акцентами" (Hager 1996: 46). Компьютерная наука распознавания речи, однако, гораздо старше. Она начала развиваться в Соединенных Штатах в середине 1970-х годов. Джеймс К. Бейкер и Джанет М. Бейкер из Университета Карнеги - Меллона адаптировали датчик для отслеживания нейронов для регистрации акустических паттернов в речи.
Исследователи остановились на разработке "стохастической" модели, которая использовала паттерны как в материальном, так и в смысловом аспекте речи, математически применяя знания из областей акустики, фонетики, лексикологии, синтаксиса и семантики. Результаты исследования, представленные Джеймсом Бейкером в его докторской диссертации 1975 года, были отправлены в отчете в Агентство передовых исследовательских проектов Министерства обороны (DARPA) и легли в основу программного обеспечения для диктовки "Dragon Speaking". Согласно статье, созданные модели могли сравнивать звуки целого предложения, сначала предполагая слова, которые могли соответствовать этим звукам (например, могли генерироваться варианты "iron listing" и "I am listening"). После этого они ранжировали осмысленность каждой комбинации и, наконец, выбирали наиболее разумную в качестве своего предсказания ("I am listening"). Значение и его наиболее важная лексическая единица - слово - стали материалом, который можно было взвешивать и измерять.
Цифровизация устных слов предоставила речи новую внешнюю форму, а также новый тип слушателя. Ранее ее можно было записывать или передавать, отделяя от тела говорящего в плане местоположения и времени. Но голос всегда требовал прослушивания (или подслушивания), чтобы понять его ценность. Реальное применение распознавания речи в рамках программы массовой слежки Echelon устранило необходимость сначала слушать голос, чтобы понять его смысл. Этот сдвиг предвещал переход к масштабируемой форме акустической слежки, обещавшей более глубокое понимание за счет сжатых временных интервалов. Тысячи часов прослушивания могли быть сокращены до менее чем ста. Однако, как и при любой адаптации языка, его формальная изменчивость создавала новые проблемы для интерпретации и сдвиги в значении.
Такие проблемы все чаще возникали при рассмотрении в масштабе, поскольку качество технологий преобразования текста в речь оставалось значительно ненадежным на протяжении десятилетий. В 2006 году, более чем через тридцать лет после того, как Бейкер опубликовал детали системы распознавания речи Dragon, цифровая транскрипция записанных телефонных разговоров, выполненная IBM для американского оборонного агентства DARPA, по-прежнему имела уровень ошибок примерно в 20 процентов (Chen et al. 2006: online). Под эгидой программы DARPA "Эффективное доступное повторно используемое преобразование речи в текст" (EARS) IBM подготовила 900 часов телефонных разговоров для использования в качестве обучающего корпуса, что еще больше укрепило важность слежки в разработке кодирования голоса как данных. Объясняя сложность задачи, в статье IBM кратко описывается "относительно сложный" характер захвата разговорной речи "из-за наличия многочисленных ошибок, исправлений, повторений и других неточностей" (Chen et al. 2006: online). Для инженеров, работающих над распознаванием речи, именно разговорная речь представляла проблему. Ее материал был недостаточно осмысленным. Ее веса и меры были слишком небрежными и изменчивыми, чтобы надежно конвертировать их для целей слежки.
Таким образом, для проекта Echelon практические аспекты использования гораздо менее мощных систем Oratory в предыдущие годы были бы сложными по-новому. Отношения между слушателем и машиной определялись неправильным восприятием, недопониманием и путаницей. Подслушивание стало бы актом не просто шпионажа, а очистки данных. Частота неточных лексических интерпретаций, вызванная ее сглаживанием до уровня данных, постоянно угрожала свести на нет эффективность.
Чтобы данные были действенными в качестве разведданных, они должны разумно соответствовать реальным ситуациям и связям. Анализ телефонных звонков, текстовых сообщений, данных о местоположении, платежной информации, известных связей субъектов и "синтопического массива интернет-активности, движущейся по этим сетевым линиям" (Snowden 2019: 246) составляет понимание жизни, которое конструируется посредством крупномасштабного сбора данных и последующей сборки в повествования.
В годы становления Эдварда Сноудена в Интернете, на рубеже тысячелетий, он стал свидетелем крупного перехода Интернета. Для него он превратился из места экспериментов с идентичностью и относительной анонимности в место, где интернет-технологии и связанное с ними мышление сосредоточились на "обеспечении точности памяти, идентитарной последовательности и, следовательно, идеологической конформности" (Snowden 2019: 47).
Цифровая идентичность теперь неразрывно связана с личностью. Рабочие отношения АНБ с FVEY и их международный охват побудили агентство разработать "Новую позицию сбора" - всеведение, которое стремилось "нюхать все, знать все, собирать все, обрабатывать все, использовать все, сотрудничать со всеми" (Snowden 2019: 222). Наш жизненный опыт, представленный нашими данными и метаданными, удобно упаковывается в коммерческие и политические идентичности, которые имеют сомнительную точность по отношению к тому, кем мы себя считаем. Затем они используются для построения повествований постфактум, переопределяя "частные интернет-коммуникации граждан как потенциальную радиотехническую разведку" (Snowden 2019: 177).
Большая часть информации, составляющей корпус наших сетевых идентичностей, - это не содержание наших сообщений, а метаданные, которые наши устройства регистрируют без нашего участия или согласия. Это дает нам еще меньше контроля над тем, как нас воспринимают организации, собирающие эти данные в больших объемах. Другой вопрос, который возникает в связи с точностью не только того, как нас воспринимают, но и того, как мы воспринимаем себя, связан с временной составляющей данных и их актуальностью в течение длительных периодов. Время между сбором информации Echelon и ее использованием в качестве действенных разведданных растянулось до идеологической бесконечности с развитием постоянного хранения данных в масштабе. Данные, как и люди, меняются со временем, в зависимости от контекстуальных нарративов, которые их позиционируют, политизируют и оценивают.
Когда данные собираются в основном по коммерческим и политическим линиям, наше принятие их точности по отношению к реальному опыту сужает человеческую идентичность и оставляет нас уязвимыми перед последствиями абстрактных нарративов, составленных алгоритмами. Для Сноудена это антиутопическое будущее, которое "логически станет миром, в котором все законы будут полностью соблюдаться автоматически компьютерами" (Snowden 2019: 196). Писая о повсеместных вычислениях в начале 1990-х годов, ученый-компьютерщик Марк Вайзер отметил, что "в противовес технологическим скачкам, которые теперь предвидятся, существует очень человеческое желание не быть заложником этой технологии" (Weiser 1991: 71). Один из способов избежать плена технологий - настаивать на вмешательстве человеческого суждения в системы, которые угрожают дальнейшему фрагментированию идентичности в цифровую эпоху.
Параллельно со сдвигом от активного нацеливания к пассивному тотальному прослушиванию произошел сдвиг в разведывательном сообществе от агентурной разведки (HUMINT), которая "уже неуклонно снижалась к концу холодной войны" (Keefe 2005: 6) к радиотехнической разведке (SIGINT). К 2004 году тогдашний директор ЦРУ Портер Гросс заявил, что "в области агентурной разведки запасы почти исчерпаны" (Keefe 2005: 6), что отражается в цифровом масштабе и работе Echelon. Без HUMINT разведывательные агентства теряют прямое взаимодействие, "которое может быть суровым и эмоционально изнурительным" (Snowden 2019: 157), но которое также основывает работу разведки на человеческом анализе человеческой деятельности.
Трудно оценить эффективность стратегий HUMINT по сравнению с крупномасштабной SIGINT, поскольку они в конечном итоге идут разными путями во имя национальной безопасности. Технологи, занимающиеся SIGINT, часто абстрагированы от своих действий и испытывают ограниченное "осмысленное столкновение с их последствиями" (Snowden 2019: 157). Такие настроения служат эхом предостережения относительно человеческого взаимодействия, опосредованного компьютерами. Наряду с ростом социальных сетей наблюдается общее снижение онлайн-эмпатии. Сомнения относительно доверия бесстрастной системе, разработанной технологами для точного представления человеческой идентичности, являются одной из причин, по которой Echelon продолжает оставаться "квинтэссенцией параноидальной басни для интернет-эпохи" (Keefe 2005: xiv).
ГЛАВА 7 СОРМ
10 декабря 2011 года тысячи антиправительственных протестующих вышли на улицы Москвы, чтобы выразить протест против предполагаемых фальсификаций на недавних выборах. Они также потребовали новых выборов и призвали правительство освободить всех политических заключенных. Ощущение, что российский политический истеблишмент снова находится под осадой, охватило международные СМИ. Лидером движения против Кремля был оппозиционный лидер Борис Немцов. Другой политический митинг, сигнализирующий о растущем общественном аппетите к инакомыслию против правительства, был запланирован на 24 декабря того же года.
Однако за три дня до мероприятия прокремлевский сайт Lifenews.ru опубликовал девять частных телефонных разговоров Немцова в виде цифровых аудиозаписей (Soldatov and Borogan 2013: 25). В записях он назвал товарища по политической деятельности "просто сукой или идиотом" и пренебрежительно отозвался о протестующих как о "хомячках", "овощах" и "пингвинах" (Whitmore 2011: online). Хотя Немцов назвал некоторые записи "монтажом" или "просто подделкой", он признал, что некоторые из них были его собственными, и принес публичные извинения в своем личном блоге (Nemtsov 2011: online).
Позже по национальному телевидению Немцов заявил, что целью публикации записей было сорвать и отвлечь активистов. Он также отметил, что запись его разговоров была незаконной и каралась законом тюремным заключением на срок до пяти лет. Он далее заявил, что, даже несмотря на то, что сказанное им в частном разговоре было непристойным, сам акт тайного прослушивания был, по сути, истинной непристойностью. Затем он подытожил свое положение диссидента в России: "Нужно сдерживать эмоции, следить за каждым словом, даже когда разговариваешь с семьей и друзьями по телефону" (Nemtsov 2011).
Немцов был убит в 2015 году в начальный период российско-украинской войны.
Хотя практика прослушивания телефонных разговоров оппозиционного лидера исторически не была редкостью, публикация записей его разговоров через цифровые сети и СМИ, непосредственно широкой аудитории, свидетельствовала о крупном сдвиге в правовой и технологической инфраструктуре, лежащей в основе утечки. Система оперативно-розыскных мероприятий (СОРМ) была впервые внедрена в 1995 году тогдашним президентом Ельциным и находилась под надзором Владимира Путина (в его предыдущей роли главы Федеральной службы безопасности (ФСБ)). СОРМ был инновационным в плане слежки, поскольку переложил бремя и стоимость слежки с государственных органов на российские коммерциализированные сетевые провайдеры, требуя от них приобретения и установки специального оборудования, разработанного ФСБ, которое собирало всю активность пользовательских коммуникаций.
Законодательство, которое обеспечивало соблюдение СОРМ, фактически требовало от поставщиков услуг действовать как центры обработки данных для российских правоохранительных органов и спецслужб, к которым затем можно было получить доступ ретроспективно. Данные включали все: от телефонных звонков до электронной почты и активности в Интернете. Сбор данных о внутренних телекоммуникациях был поэтому обязательным, но теоретически ФСБ и другие агентства имели право доступа к данным только по судебному ордеру после сбора (Maréchal 2017). Как указывал Немцов, несоблюдение этого требования могло привести к значительному тюремному сроку. Это различие было важно для Ельцина, который стремился порвать с представлениями об авторитаризме. Он хотел ясно дать понять, что "верховенство закона будет применяться" к любой цифровой слежке (Soldatov and Borogan 2013: 26) в новой России. Международное восприятие того, что государство скатывается обратно к авторитаризму, было плохим для бизнеса, и Россия стремилась извлечь выгоду из глобальных инвестиций для финансирования своей зарождающейся постсоветской экономической модели.
Тем не менее, культурные и технические корни СОРМ лежали непосредственно в тоталитарном механизме недавнего советского прошлого России. Его основы были исследованы и разработаны КГБ в середине 1980-х годов (Soldatov and Borogan 2013) и нашли свой первый испытательный случай в Центральной системе контроля (CEKO) Штази, которая действовала с 1973 по 1980-е годы. Таким образом, когда вскоре после вступления в должность президента Путин разрешил нескольким дополнительным агентствам доступ к собранным СОРМ данным, это стало возвращением к нормальной государственной практике. Внезапно налоговые органы, пограничная служба, таможенные агентства и Служба безопасности президента получили возможность извлекать личную и частную информацию из государственной системы прослушивания. Такой маневр расширил возможности правительства по прослушиванию и позволил ему контролировать такие вопросы, как внутренние финансы, планы поездок и политические дискуссии.
Требование ордера оставалось в силе, но на практике было бессильным, учитывая, что мероприятия по слежке могли начаться до запроса ордера. Подтверждением такого формального соблюдения процесса было то, что власти не были обязаны предоставлять ордер ни телекоммуникационным операторам, ни целевым объектам, которые они намеревались отслеживать. И, наконец, ордер формально требовался только для содержания коммуникаций (т. е. того, что было передано в сообщении). Он не требовался для каких-либо метаданных о сообщении, таких как время, дата, местоположение, отправитель и предполагаемый получатель. Эти данные могли быть использованы для получения значительных разведывательных данных, но не имели юридических препятствий для доступа к ним.
Со временем никого не удивило, что сфера применения СОРМ расширялась. Вначале система была сосредоточена на телекоммуникационных операторах и интернет-провайдерах. Однако после событий, начавшихся в 2010 году в Египте и на Ближнем Востоке, получивших название "Арабская весна", когда народные движения, стремящиеся свергнуть авторитарные режимы, были активизированы сетями социальных сетей, СОРМ расширил свой охват на платформы социальных сетей. Обновления, необходимые для соответствия новым требованиям, были дорогостоящими, и организации часто сообщали, что их предваряли "внеправовые запугивания" в дополнение к "формальному принуждению" (Maréchal 2017: 33).
В основе расширения СОРМ лежал страх, что, как и в Восточной Германии с ее программой радиовещания союзников, Запад использовал разговоры и трансляции, происходящие на платформах социальных сетей, для начала Третьей мировой войны, которая носила "информационно-психологический" характер и была направлена на активную дестабилизацию основных ценностей и общества России (Gaufman 2021: 117). Важность технологических достижений, позволяющих отслеживать Интернет (со всеми его международными связями), вновь представлялась необходимой любой ценой для защиты России от экзистенциальных угроз.
В 2014 году в техническую инфраструктуру СОРМ был добавлен глубокий анализ пакетов (DPI) - метод анализа данных, способный в реальном времени проникать в пакеты данных. Каждый пакет данных ("полезная нагрузка"), отправляемый пользователем, мог впоследствии сканироваться, а автоматические процессы могли действовать на основе его содержимого, записывая и, при желании, блокируя содержимое медиа без каких-либо юридических или социальных норм, запрещающих это (Poetranto 2012). Дополнительное время, затрачиваемое на чтение пакетов, оказало значительное негативное влияние на работу и производительность российского Интернета (Рунета), поскольку серверы и бюджеты испытывали трудности из-за постоянных инфраструктурных проблем и модернизаций СОРМ (Gaufman 2021: 116). Частные, гражданские и коммерческие интересы фактически были отодвинуты на второй план в гонке за защиту российского онлайн-общества: целью государства было ограничение доступа к предполагаемым западным диверсиям и подавление вызывающих дискуссий со стороны членов политической оппозиции, союзных Западу.
Российская цензура и наблюдение, воплощенные в СОРМ, - это не просто кампания по сбору разведывательной информации. Это также пример того, как цифровое наблюдение за отечественными гражданами может расширить государственный контроль, охватив мониторинг самих разведывательных агентств, а также правоохранительных органов и органов управления (Laqueur 1985: 8). Вступая в должность в 1999 году, Путин размышлял о реакционном намерении элиты "установить порядок и восстановить Советский Союз, не как коммунистическое образование, а как имперскую цитадель" (Haslam 2015: 276).
В процессе, который Александр Эткинд в своей книге "Россия против модернизации" (Russia Against Modernity) 2023 года описал как "демодернизацию", российские государственные практики "добычи нефти и газа, оккупации иностранных государств, накопления золота, субсидирования ультраправых движений по всему миру и уничтожения Украины" были преднамеренными действиями по сопротивлению модернизации. Он далее утверждает, что они были "выбраны российской элитой и навязаны мировой арене" (Etkind 2023: 7). Инвестирование в империалистические практики, способствующие росту внутреннего неравенства, потребовало нового тоталитарного подхода к разведке, когда речь шла о подавлении критики. Амбиция - задушить интернет как пространство свободы слова.
Во время подъема интернета как потребительской технологии Россия 1990-х годов была вынуждена столкнуться с падением уровня жизни своих граждан в свете "полного осознания того, что Запад мог предложить в обмен на предательство", и попыталась примирить это с "давно устаревшим верованием в глобальный идеал" (Haslam 2015: 276). Изначально обвиняя интернет в том, что он является инструментом "подрывной деятельности для распространения "западных" ценностей" (Corera 2020: 342), осуждение Путина было продолжением репутации Советской России, отвергавшей прикладные науки как враждебную политику (Haslam 2015: 232). Во времена режима Сталина государство уделяло внимание HUMINT (агентурная разведка) в ущерб SIGINT (радиоэлектронная разведка). Электронная и цифровая запись были омрачены своей западной научной политикой и считались неконкурентоспособными по сравнению со слушателями на местах. Сталин, например, возражал против кибернетики как "фальшивой буржуазной науки" (Haslam 2015: 239).
Для Путина исторический акцент на HUMINT и отнесение SIGINT к "вспомогательному" варианту (Haslam 2015: 233) привели к концентрации пробелов в развитии технологий. Этот пробел, в свою очередь, заблокировал доступ к медиаканалам, которые Россия Путина стремится вернуть. В то время, когда потребление медиа и каналы наблюдения слились через интернет, Россия не имела средств для реализации своей программы наблюдения без опоры на иностранные технологии. Пересказывая историю советской разведки, историк Джонатан Хаслам проводит параллель между попытками России разработать отечественные технологии и ее историей сельского хозяйства:
"Считалось, зачем прилагать столько усилий, чтобы произвести собственный урожай, когда можно купить его где-нибудь еще? Советские технологии… имели все шансы пойти по тому же пути, что и советское сельское хозяйство, к все большей зависимости от иностранных импортов, которые дешевле приобрести, чем произвести". (Haslam 2015: 232)
Подобно Соединенным Штатам, появление рыночного государства в России "означало, что все большая часть национальной инфраструктуры находится в частных руках" (Andrew, Aldrich and Wark 2019: 1). Использование АНБ частных подрядчиков вместо государственных служащих для сбора разведывательной информации оказалось слабостью в плане безопасности.
Это привело к осознанию того, что правительство больше не может "утверждать, что разведка является преимущественно государственной деятельностью" (Andrew, Aldrich and Wark 2019: 2). Зависимость России от частных интернет-провайдеров и телекоммуникационных операторов, выполняющих все более обременительные требования по сбору и хранению данных, терпит неудачу, когда сталкивается с относительным отсутствием российской инфраструктуры.
Как всегда, существует другой способ осмыслить очевидную "Ахиллесову пяту" - зависимость России от западных технологий. Эта динамика зависимости также предоставила России голос в глобальных дискуссиях относительно гибридных реалий информационной войны. Таким образом, "вражеские" технологии, которые были привлечены для записи и хранения данных СОРМ, также служат идеальной эхо-камерой для записи и хранения ее пропаганды на международном уровне.
Поскольку интернет-платформы допускают "достаточную удаленность и возможность отрицания… чтобы одной стране было легче действовать против другой, не переходя к полномасштабному конфликту" (Corera 2020: 346), российские акторы могут "использовать уязвимости, которые создает связанный мир для своих западных противников" (Corera 2020: 357).
То, что одновременно является слабостью в стремлении России к совершенному ведению учета, также служит ее интересам через распространение пропаганды, дезинформации и фейковых новостей. Действительно, важной амбицией при развертывании маскировки является дестабилизация западного представления о социальных сетях как о средстве демократизации и расширения прав и возможностей личности. Как мы знаем, социальные изменения могут происходить очень быстро, если есть инструменты для быстрого распространения записей.
Подобно тому, как Штази нуждались в обширной сети шпионов и бюрократов для поддержания своего режима прослушивания, российская система СОРМ и связанные с ней законы о хранении данных требуют значительных ресурсов. Однако, в отличие от Штази, большая часть расходов на эксплуатацию СОРМ приходится не на правительство, а на интернет-провайдеров (ISP) страны. По сути, они формируют и предлагают коммерческий рынок государственных услуг наблюдения.
Российские информационные мандаты открыли многообещающий рынок для "российских поставщиков аппаратных и программных решений для мониторинга и фильтрации трафика" (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 18). Такое распределение ответственности является трансгрессивным подходом к рыночной экономике как форме государственного контроля, где "регулирование российского Интернета порождает полноценный рынок цензуры и наблюдения наряду с рынком ISP, формируя конкуренцию между различными поставщиками инфраструктурных компонентов" (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 20). Все более трансгрессивные требования к рыночной экономике создают прибыльный разрыв между постановлением закона и сложностью его технической реализации, особенно когда эти законы постоянно меняются.
Рынок одновременно обеспечивает и препятствует механизмам наблюдения. Двухлетнее полевое исследование, проведенное между 2017 и 2019 годами и опубликованное в 2022 году французскими учеными, показало, что российская сеть наблюдения не подвергается централизованному контролю, а скорее "множеству типов контроля, которые являются частичными, колеблющимися и иногда противоречивыми" (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 30). Правоприменение СОРМ и связанных с ним законов и политик может быть произвольным, используя онлайн-наблюдение (законное перехват) и онлайн-цензуру (фильтрация трафика) в качестве двух основных рычагов регулирования (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 19). Невозможно поддерживать полный контроль над таким сложным массивом технологий и поведенческих норм, особенно когда пользователи, разработчики и провайдеры переконфигурируют и захватывают эти технологии для модуляции и запутывания аппарата прослушивания государства.
Еще одним явным препятствием для эффективности СОРМ является его стоимость. По неофициальным данным, СОРМ может стоить небольшому провайдеру от 20 до 30 процентов годового дохода (Volkov 2016). Некоторые ISP покупают СОРМ "как услугу" у более крупных провайдеров, перекладывая на них ответственность за соблюдение требований. Доля провайдеров с отсутствующими или плохо настроенными системами СОРМ неизвестна, хотя считается, что низкий уровень соблюдения требований встречается часто, а системы подвержены коррупции (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 22).
В интервью с бывшим техническим директором "точки обмена интернет-трафиком", проведенном французской исследовательской группой, было высказано мнение, что "лень, коррупция и отсутствие экспертизы защитят Рунет… лучше, чем любые протесты" (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 29). Российский коммерческий рынок наблюдения может пострадать от настаивания на отечественных решениях, поскольку его инфраструктура строится и поддерживается теми сторонами, которые больше всего заинтересованы в своей конфиденциальности: гражданами.
Россия оказалась в положении государства, где "законотворчество опередило фактическое технологическое развитие страны" (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 45). Эти законодательные инициативы "в целом не смогли обеспечить основу для производства и сертификации конкретных технических решений, что привело к длительным периодам техно-юридических вакуумов" (Ermoshina, Loveluck and Musiani 2021: 20). Это также привело к тому, что ISP стали разрабатывать решения для соответствия строгим требованиям, для которых нет технического стандарта.
Перевод юридических требований в технические решения часто опережает инфраструктурные возможности страны и ее технологов. Для Путина, однако, это по-прежнему сохраняет видимость тоталитарного контроля над интернетом, что является важным фактором в его единоличном контроле над страной.
Проиграв Холодную войну, Советский Союз отказался от прямого противостояния со своим давним соперником, Соединенными Штатами. Вместо этого он сосредоточился на переформатировании поля битвы XXI века из физической среды в среду, составленную и абстрагированную алгоритмическими импульсами. Информация и орбиты и воздушные зазоры, которые она пересекает, стали новыми элементарными составляющими асимметричной или гибридной войны, и в рамках этой новой модели геополитического конфликта лежит долгосрочный план, который объединил "изгои"-государства, такие как Россия, Иран, Северная Корея, Куба и Венесуэла, в альянс, стремящийся противостоять иерархиям власти глобального Севера. По мнению американских следователей Дугласа Фары и Марианны Ричардсон:
"Стратегические интересы России в Латинской Америке сосредоточены на установлении многосекторального, постоянного присутствия в Западном полушарии в качестве противовеса присутствию США и Организации Североатлантического договора (НАТО) на территории бывшего Советского Союза и приграничных государств. Взаимодействие сосредоточено на агрессивной реализации того, что Запад называет доктриной "гибридной войны". Этот подход объединяет жесткую и мягкую силу в различных областях, признавая существование постоянного состояния конфронтации с Западом. Эта стратегия лежит в основе рационализации и операционализации российского вторжения в Украину в 2022 году". (2022: онлайн)
Термин "гибридная война", введенный Фрэнком Хоффманом в 2007 году, основан на ведении конфликта в множестве сфер для достижения своих целей. Режимы обычной, абстрактной и кибервойны сочетаются с "lawfare" (правовая война), производством и распространением фейковых новостей, дезинформации/мизинформации и вмешательством в иностранные избирательные процессы. Это квантовый подход к современному управлению конфликтами. Все позиции не только допускаются, но и реализуются.
Каждая позиция - это слегка отличающаяся версия мира. Такая динамика эквивалентна гранулированному синтезу, который, в свою очередь, приводит к искаженным и сложным отношениям со всем, что может претендовать на то, чтобы находиться под знаменем реальности. Понимая, что наблюдение не только за внутренними сетями, но и за более широкой глобальной сетью, к которой они подключены, позволит ей формировать геополитическое присутствие и совершать нападения, Россия с 1995 года активно модернизирует СОРМ.
На сегодняшний день три все более инвазивные адаптации были направлены на картирование и прогнозирование электронных и физических миров, которые вращаются, разворачиваются и сталкиваются вокруг нас. Контуры и ритмы становятся ощутимыми, поскольку меняющиеся инфосферы реагируют на шумные "исторические миры", которые создает Россия, подобно эсхеровским средам Кристофера Нолана в его фильме "Начало" 2010 года.
Разведданные, полученные через СОРМ, поступают к российским оперативникам, которые, в свою очередь, складывают, фабрикуют и выпускают варианты в социальные сети, новостные редакции и наполненные конспирологией доски объявлений: сталкивающиеся системы правдоподобия, которые частично созданы прослушиванием. Это суперпозиция реальности. Квантовый (не)реализм. Бесчисленные версии мира существуют одновременно.
Дезинформация превращается в гиперстицию, сталкиваясь со статистическими аномалиями. Это области, которые растворяются и появляются друг из друга, ремикшируются и заражают по мере умножения, подобно нематериальным патогенам. Заряженные злонамеренным намерением, они загрязняют и подрывают все, с чем взаимодействуют. Этот modus operandi ускоренного построения и сжигания цифровых миров не является исключительной особенностью какой-либо одной страны или коалиции.
Это возможность, разделяемая на разных уровнях владения по всему миру. По словам комментатора по кибербезопасности Ли Салливана, "западные СМИ и взгляды часто изображают государственное наблюдение в США и России как неспособное к сравнению. Более тонкий взгляд на наблюдение в каждой стране показывает, что симметрия действительно существует" (2022: онлайн). Для стран, не входящих в "глобальный Север", деструктивные элементы интернета предлагают топографию возможностей, через которую можно бросить вызов и перераспределить традиционные балансы геополитической власти.
С момента своего военного развертывания интернет все больше управлялся западными ценностями, экономикой, языками и культурными нормами. С этой силой формировать нарративы и геополитические "истины" приходит потенциал влиять на международное восприятие, отношения и события. В ответ на это западное видение мира такие страны, как Россия, выдвинули свои собственные калейдоскопические движители реальности. Миры, в которых действует СОРМ, отображаются и проходят через среды, которые системы наблюдения, такие как PRISM и Echelon, также наблюдают и переосмысливают.
Разница в том, что миры, созданные Россией и ее союзниками, составлены так, чтобы противостоять скрытому проникновению экономически мощных идеологий Запада. Никогда еще цифровое влияние и сетевое стратегическое превосходство России не были столь очевидны, как во время выборов в США в 2016 году, когда выбор американского народа оказался неосознанным сотрудничеством с Кремлем. Возможно, величайший политический акт платформенного давления, когда-либо совершенный, прямо у нас на глазах и ушах; приклеенные к экранам, мы не могли допустить мысли о том, что цифровые средства доставки контента были угнаны каскадерами "Маскировки". С багажниками, набитыми пропагандой, и фарами на полную мощность, встречные зрители и слушатели понятия не имели, что ими манипулировало (Yang 2019).
В 2020-х годах мы хотели бы думать, что мы лучше осведомлены о способах, которыми вокруг нас плетутся миры. Однако, как утверждает Шошана Зубофф в своем основополагающем труде "Эпоха надзорного капитализма: борьба за человеческое будущее на новом рубеже власти" (The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power): "персональная информация все чаще используется для обеспечения соблюдения стандартов поведения. Таким образом, обработка информации развивается в существенный элемент долгосрочных стратегий манипулирования, направленных на формирование и корректировку индивидуального поведения" (2019: 127). Именно в эту эпоху сетевой болезни и манипуляций Россия через системы безопасности, такие как СОРМ, вновь стала геополитическим игроком, и ее взоры и слух направлены на "либеральные" демократии Северной Америки и Европы.
Когда бывший американский государственный деятель Генри Стимсон закрыл отделение Государственного департамента по взлому кодов в 1929 году, он объяснил: "Джентльмены не читают почту друг друга" (Kruh 2010). Оглядываясь назад, это была наивная точка зрения (и, возможно, апокрифическая цитата), которая была быстро отброшена в условиях международной напряженности, но она иллюстрирует, насколько социальные нормы диктуют приемлемость масштабов наблюдения внутри стран и между ними. Обоснования для сбора разведывательной информации как средства сбора критически важной информации, которая может быть использована для прогнозирования и смягчения угроз, часто являются прикрытием для экономических и политических интересов власть имущих. Такие формы обмана осуществляются даже при отсутствии убедительных доказательств того, что сбор данных приводит к нейтрализации угроз.
В России социальные нормы, защищающие конфиденциальность, "отсутствуют" (Maréchal 2017: 33). Отсутствуют и правовые нормы, которые могли бы ограничить все более изощренное вмешательство и сбор данных цифровых коммуникаций частных граждан. СОРМ в основном ориентирован на выявление внешних угроз, на признаки проникновения "западного вируса" в нетронутую идеологическую структуру российского народа. Предоставление правительством доступа к информации агентствам, защищающим людей и ценные объекты, подразумевает определенный уровень обнаружения угроз в деятельности СОРМ.
Однако исполнители этих практик сбора информации, похоже, сомневаются в том, что СОРМ может предсказывать и "помогать предотвращать терроризм" (Soldatov and Borogan 2015: 28). Постановка под сомнение нарратива прогнозирования и смягчения угроз, который лежит в основе публичных обоснований сбора данных, стала более сложной в мире после 11 сентября, где "сбор и анализ разведывательной информации могут способствовать производству дезинформации и пропаганды" (Snowden 2019: 78).
Теперь, когда западные граждане с большей вероятностью принимают инвазивное наблюдение под предлогом сбора разведывательных данных, а также добровольно используют устройства, которые записывают и отправляют данные правительству, слияние государственных разведывательных практик с практиками наблюдения становится легче понять в контексте России и ее истории. Нынешнее отношение России к информации сформировано ее прошлым, когда СССР считал информацию "опасным товаром, которого следует бояться и контролировать, а не правом и общественным благом" (Maréchal 2017: 30).
Роль производства СМИ в распространении пропаганды можно проследить до первой российской газеты "Ведомости", "основанной в 1702 году для распространения пожеланий, планов и приоритетов царя по всей стране и для 100СОРМ
завоевания народной поддержки правителя" (Rohlenko в Maréchal 2017: 30). Этот подход перешел и к технологическим разработкам: жесткий контроль осуществлялся над владением и использованием фотокопировальных аппаратов (Maréchal 2017: 30), а позднее - над доступом в Интернет, который требует привязки паспорта к IP-адресу.
Недавние изменения в законодательстве СОРМ были направлены на более длительное хранение информации и требование к частным компаниям хранить данные о коммуникациях в течение шести месяцев.
Хотя маловероятно, что более длительный период сбора улучшит прогнозирование, он дает правительству больше времени для построения предиктивных конструкций о вреде, который Запад наносит стране. Хотя наблюдение о том, что данные являются "ключевым ингредиентом для прогнозирования будущего" (Zegart 2022: 111), уместно, оно, как правило, более актуально при размышлении об империалистическом режиме, а не о людях, проживающих в его границах.
К концу 2000-х годов во всем мире многие ранее аналоговые и физические социальные взаимодействия начали переходить в цифровые пространства, где новый корпус постоянно действующих платформ асинхронно предоставлял социальный контент массовым группам пользователей. В то время как чудовищное тело восточногерманской Штази увяло и умерло, новые щупальцевидные механизмы, исходящие из инфраструктуры СОРМ, проникали в российскую психику.
Этот новый монструозный сенсориум рос не только в ответ на "Арабскую весну", которая дестабилизировала российских союзников, таких как Ливия и Сирия, но и на утечки Сноудена, которые подтвердили идею о том, что западные социальные сети были опасны и потенциально подстрекательски. Большая часть ранней активности в социальных сетях в России происходила на международных, часто принадлежащих американцам, платформах, таких как Facebook и YouTube, через серверы, которые было трудно контролировать, поскольку они не были оснащены проприетарным программным обеспечением СОРМ.
Решением российской стороны этой проблемы стало привлечение популярного российского сайта социальных сетей "ВКонтакте" (VK.com). После первого вторжения в Украину в 2014 году Россия начала консолидировать активность в социальных сетях в пределах своей интернет-инфраструктуры. Соответственно, она привела руководство VK в соответствие с Кремлем, превратив его в то, что Moscow Times назвала "Цифровым ГУЛАГом Кремля" (Rothrock 2014: online).
Изначально щупальца СОРМ встретили сопротивление: основатель и генеральный директор VK Павел Дуров отказался предоставить данные украинской онлайн-группы "Евромайдан" ФСБ. Он утверждал, что они не являются российскими гражданами, поэтому это незаконно и представляет собой предательство доверия (Marrow and Trevelyan 2024). Однако, как отмечалось в Главе 5, логика монструозного тела дата-режимов - стремящихся держать все разговоры в пределах слышимости - диктует, что индивидуальные опасения по поводу конфиденциальности являются ненужными препятствиями для функционирующего государственного сенсориума. Акт обмена, следовательно, должен, согласно этой логике, быть как минимум двухуровневым: во-первых, с другом, любовником или социальной или политической группой, предназначенной в качестве получателя, и во-вторых, с государственным органом для проверки и регулирования. Отказ или нежелание соблюдать этот режим обычно связаны с непристойными и опасными мотивами.
Следует отметить, что как в Соединенных Штатах, так и в России конфиденциальность в Интернете регулярно публично приравнивается к преступным и военизированным мотивам. В Вашингтоне "ястребы" наблюдения часто описывали Интернет как сточную канаву "террористов и педофилов", чтобы оправдать расширение систем наблюдения и дружественных государству протоколов шифрования (Gaufman 2021: 117). Не желая уступать в судах общественной гиперболы, бывший кинорежиссер Станислав Говорухин, возглавлявший предвыборный штаб Путина, пытался соответствовать государственному отвращению к онлайн-культуре (но с политическим уклоном), описывая Интернет как "свалку, контролируемую Госдепом (Государственным департаментом США)" (Govorukhin в Gaufman 2021: 117).
После отказа Дурова делиться информацией с ФСБ он обнаружил, что подал заявление об отставке месяцем ранее. Несмотря на то, что он отверг документ как шутку, его отстранили от должности генерального директора компании. Дуров впоследствии основал приложение Telegram. После увольнения Дурова VK.com получил ускорение, чтобы работать быстрее своих западных конкурентов в социальных сетях на RuNet. Новый генеральный директор Влад Леготкин публично заявил, что цензуре в VK нет места, объявив, что компания никогда не будет передавать личную информацию "коммерческим или государственным" организациям, поскольку это нарушит "моральные принципы" и "юридические нормы" (Lokot 2016: online).
Хотя, несомненно, VK.com не отправлял информацию российской полиции без ордера, регуляторная структура СОРМ означала, что у него не было необходимости это делать. Техно-юридические тонкости ДНК СОРМ могли завуалировать степень компрометации личных интимных данных в RuNet, представляя собой раннее преимущество для разведывательных организаций. Изображая сайты социальных сетей в России как свободные, хаотичные и нецензурируемые, это побуждало людей делиться своей жизнью с минимальной самоцензурой или без нее. Как и в случае с политиком Борисом Немцовым, который жаловался на прослушивание своих звонков, многие ошибочно принимали новые цифровые векторы, через которые можно было вести интимные беседы, за частные пространства.
В течение следующих двух лет многие пользователи VK.com начали сожалеть о своем доверии. Центр "Сова" по изучению информации и анализа, московская правозащитная группа, специализирующаяся на злоупотреблении антиэкстремистским законодательством в России, сообщила, что в 2015 году 119 пользователей VK.com были осуждены за преступную деятельность, связанную с экстремизмом. Для сравнения, был только один осужденный пользователь Facebook.
Приговоры часто выносились в отношении уже известных лиц, а не случайных пользователей. Преступления варьировались от устойчивого гражданского неповиновения до малейшего социального жеста (щелчка большим пальцем, "лайка") в поддержку предписанного списка антироссийских причин, таких как чеченский сепаратизм (Meduza 2016). Через такие порталы, как VK.com, СОРМ стал чувствителен к самым тонким и нюансированным отголоскам инакомыслия. От шепота до бормотания и голосов, те, кто участвовал в формах протеста и оппозиции, могли быть отслежены в цифровом виде на всех уровнях. Интимность и конфиденциальность должны были найти новые формы выражения.
Вторая версия СОРМ, выпущенная в 1998 году, добавила онлайн-коммуникации к репертуару технологий, которые она могла отслеживать. Теперь она могла перехватывать разговоры, осуществляемые через Интернет, процесс, обычно известный как Voice over IP или VoIP. Шестнадцать лет спустя СОРМ mk. III добавил дополнительную функциональность, от обработки и фильтрации данных до трехлетнего хранения записанных голосов. Как мы знаем из предыдущих глав, Штази помогла инициировать состояние "архивного транса" - огромный объем их записанных разговоров требовал зданий библиотечного типа для хранения лент. Теперь, с развитием нанокомпьютеров, те же архивы могут поместиться на носителях размером с почтовую марку - миниатюрные катакомбы голосов, находящиеся в твердом криогенном состоянии для извлечения. Миллионы голосов в анастезированной толпе, сжатые в инертный хор обыденности.
VoIP был создан в период, когда голоса роились по всему миру с беспрецедентной скоростью. Однако история технологии говорит об эпохе других скоростей, с первыми отголосками VoIP, резонирующими в первом электронном синтезаторе голоса 1928 года, разработанном Хомером Дадли из Bell Labs, под названием "Voder". Синтез электронного голоса также имеет богатую и разнообразную родословную, от военных до развлекательных сфер, как подробно исследовано в книге Дэйва Томпкинса "Как разрушить красивый пляж: Вокодер от Второй мировой войны до хип-хопа" (2010). Однако в центре внимания этого раздела - определение момента, когда программное обеспечение VoIP преобразует электронный голос в цифровую артикуляцию.
Первое использование VoIP произошло в 1989 году через Ethernet, когда система "Remote Audio Sound Card Application Link", изобретенная Брайаном К. Уайлзом, позволила геймерам общаться друг с другом. Первые "Free World Dialup" и коммерческие VoIP были основаны пять лет спустя, в 1994 году, Джеффом Пулвером, Брэндоном Лукасом и Изаком Джение. В 2003 году был основан "Skype", тогда известный как "Sky Peer-to-Peer", в Эстонии.
Всего за два года у него было 50 миллионов пользователей, и в 2011 году его приобрела Microsoft. После Skype многочисленные инструменты аудио- и видеозвонков, такие как "Vonage for Business", а затем "Zoom", "Microsoft Teams", "Google Meet" и "StarLeaf", конкурировали за долю рынка в, казалось бы, постоянно расширяющемся секторе коммуникаций (Stone 2023: online).
К началу 2020 года пандемия коронавируса охватила мир в смятении тревоги, страха и смерти и изменила то, как люди работали, играли и путешествовали.
Она также необратимо изменила то, как мы общаемся друг с другом. Переход к удаленной работе и принятие более гибких стратегий в отношении рабочего времени означали, что почти в одночасье бизнесу, политикам и семьям срочно потребовались новые надежные и стабильные коммуникационные решения. "VoIP больше не был вариантом - виртуальное телефонное программное обеспечение стало необходимостью" (Stone 2023). Согласно отчету Global VoIP за 2024 год, составленному Research and Markets, мировой рынок VoIP "ожидается, что к 2027 году он вырастет до 207,77 миллиарда долларов при среднегодовом темпе роста 14,6%".
В своем эссе 1878 года "Фонограф и его будущее" Томас Эдисон размышляет о звуковых библиотеках и потенциале записывающих технологий. Определяя устойчивое глобальное влечение, он предположил, что "отныне станет возможным сохранить для будущих поколений голоса, а также слова наших Вашингтонов, наших Линкольнов, наших Гладстонов" (Edison 1878: 8).
Архивы СОРМ принимают слова Эдисона и развивают их. Сохраняя речи и высказывания пользователей VoIP, система трансформирует каждого из них в спящего VIP. Обещание Уорхола о пятнадцати минутах славы было искажено и растянуто на три года. Предпосылка культурного предпринимателя о том, что в будущем каждый будет достоин медийной аудитории, изменилась по тону и стала руководящим принципом глобальных систем наблюдения: массовые СМИ, массовое производство, массовая запись. В звуковой космологии СОРМ каждый является имплодирующей звездой.
На поздних и постэтапах Холодной войны конкурирующие страны продолжали рассматривать свои практики медиаразведки как секретные, отдельные и проприетарные, верные миссии и мировоззрению своей нации. И все же, контрразведка, ошибки и атаки с обеих сторон конфликта обнажили все более распутную природу цифровой информации и процессов ее обработки. Данные понимались как агностические и, в той мере, пассивные, формируемые при наличии правильной технической экспертизы для соответствия конкретным медийным или политическим контекстам. Однако их частые промахи в 2010-х годах начали очерчивать массовый гиперобъект (Morton 2013), который активно полигамный по своей природе.
Он также был постоянно связан через политические, промышленные и национальные границы через веб и другие виды цифровой связи.
Как обсуждалось в предыдущих главах, контролеры систем скрытых данных имели заинтересованность в восприятии их верности экспертными обработчиками. Поэтому, когда обнаруживались утечки разведывательных данных, они диагностировались публично как сбой или ошибка глупца в иначе секретной и безопасной сверхинтеллектуальной системе.
Практики программного обеспечения становились все более интернационализированными и узловыми благодаря инициативам по стандартизации данных, которые рассматривались как "общественное благо" (IMF 2022). Связанно с этим, легкость, с которой незашифрованные коммуникации могли быть продублированы, адаптированы, проанализированы и транспортированы через политические, технические и национальные границы, также экспоненциально возросла.
Способствуя потенциалу утечки данных, сведение всех режимов коммуникации к одному и тому же двоичному материалу впервые сделало медиаформаты проходимыми с использованием аналогичных цифровых процессов. Когда сотрудник финской телекоммуникационной компании Nokia решил сделать резервную копию информации, связанной с обширным вкладом компании в СОРМ, и открыть ее на домашнем компьютере, эта информация мгновенно оказалась вовлечена в более широкий Интернет. Охотник за утечками данных из австралийской компании по кибербезопасности "UpGuard" обнаружил ошибку и отправил отчет об утечке в онлайн-газету TechCrunch.
Он также отправил копию в New York Times и уведомил Nokia, чтобы компания могла устранить уязвимость (Satariano, Mozur and Krolik 2022; Whittaker 2019; UpGuard 2019).
Сами данные выявили степень политических неверностей, совершенных телекоммуникационным гигантом Nokia под прикрытием агностицизма данных. Nokia, возможно, под влиянием истинно желательной природы и склонностей обрабатываемых данных, преуменьшила неверность, когда ее попросили прокомментировать New York Times: компания просто следовала и внедряла местные требования правовой инфраструктуры. Имела ли она право судить? Как крупная глобализированная корпорация, ее роль заключалась в том, чтобы быть пассивным партнером, вовлеченным в коммерчески распутную и снисходительную прерогативу данных, которая намеренно пересекала международные и этические границы.
По сообщениям, Nokia заработала сотни миллионов долларов на российских контрактах с 2008 по 2017 год (Satariano, Mozur and Krolik 2022) и, по сообщениям, сыграла ключевую роль в реализации целей прогрессивно тоталитарных систем связи СОРМ. Nokia посетовала, что если бы существовали ограничения на то, что ей разрешено делать в мире, они должны были бы устанавливаться правительствами, и должны были бы быть более четкие экспортные ограничения, чтобы остановить ее от торговли с определенными государствами.
На самом деле, совпадение распутности данных с коммерческой распутностью было зародышево рассмотрено в "Дебатах о сетевом нейтралитете" в Конгрессе США в 2011 году (Gilroy 2011). Члены Конгресса рассматривали необходимость поддержания непредвзятого подхода к потоку данных независимо от содержания, чтобы защитить рынок от антиконкурентных практик.
Такие практики включали DPI (глубокую проверку пакетов). DPI позволила бы интернет-провайдерам отдавать приоритет или запрещать определенные типы данных, проходящих через Всемирную паутину, для защиты своей прибыли. Однако отчет, информирующий дебаты в Конгрессе США, подчеркнул растущую потребность в потреблении "непрерывных потоков данных" в новых аудиовизуальных медиасервисах, а также указал на риски безопасности (непреднамеренное или преднамеренное наблюдение за личными данными), присущие DPI.
В этом смысле он рекомендовал поддерживать снисходительное поведение данных как для ускорения цифрового расширения американских товаров и услуг, так и для пассивной защиты конфиденциальности и личной свободы - зона красного света для данных. Обманчивый характер этого слияния вскоре был раскрыт утечками Сноудена. Напротив, в тот же период Россия начала фантазировать о русифицированной сети данных, свободной от международного влияния и полностью ограниченной границами собственных серверов - анехоической камере кричащих данных.
ГЛАВА 8 PRISM
PRISM - это программа наблюдения, проводимая Агентством национальной безопасности США, которое собирает и анализирует информацию от американских интернет-компаний, включая Microsoft, Yahoo, Google, Facebook, Paltalk, AOL, Skype, YouTube, Apple и, в последнее время, X. Запущенная в 2007 году, вскоре после принятия "Закона о защите Америки" президентом Джорджем Бушем-младшим, PRISM позволяет правительству запрашивать данные, соответствующие одобренным судом поисковым запросам, даже если эти данные ранее были зашифрованы. Аудиочаты, фотографии, тексты, видео, контент веб-браузинга, поисковые запросы и данные облачного хранения - все это открыто для анализа и изучения.
В 2013 году Эдвард Сноуден сообщил миру о ранее засекреченной инфраструктуре PRISM, передав утечки документации газетам The Guardian и Washington Post. Опубликованные первоначально 6 июня 2013 года, документы поставили под сомнение заявленную цель PRISM - перехват коммуникаций иностранных целей наблюдения - и подвергались анализу и тщательному изучению в течение многих лет. Сноуден заявил, что многие функции и операции PRISM граничили с незаконными или полностью соответствовали критериям незаконности, даже несмотря на то, что Барак Обама неоднократно заверял граждан США в том, что несанкционированное наблюдение не происходило и не будет происходить в будущем. Важно отметить, что документы Сноудена ясно показали, что граждане США не только могли стать целями благодаря импровизированным оправданиям, но и регулярно подвергались мониторингу со стороны АНБ, которое нарушало правила конфиденциальности тысячи раз в год. Еще более damning было решение, рассекреченное администрацией Обамы, которое гласило, что "неспособность АНБ отделить чисто внутренние коммуникации от иностранного трафика нарушала четвертую поправку" (MacAskill 2013: online). Расходы на соблюдение требований для компаний впоследствии были оплачены АНБ в виде возмещения платежей на сумму в миллионы долларов.
Раскрытия Сноудена также выявили аналогичную инвазивную программу, проводимую британским GCHQ под названием "Tempora". По словам Ивена Макаскилла и др.:
GCHQ обрабатывал 600 миллионов "телефонных событий" в день, подключился к более чем 200 оптоволоконным кабелям и мог обрабатывать данные по крайней мере с 46 из них одновременно. Каждый из кабелей несет данные со скоростью 10 гигабит в секунду, поэтому подключенные кабели имели возможность, теоретически, доставлять более 21 петабайта в день - эквивалент отправки всей информации из всех книг Британской библиотеки 192 раза каждые 24 часа. (2013: online)Прослушивание
Перед лицом неопровержимых доказательств компании, находящиеся в центре PRISM, отрицали передачу данных или сговор с государственными органами. Главный специалист по безопасности Facebook Джо Салливан заявил: "Мы не предоставляем никаким государственным организациям прямой доступ к серверам Facebook". Представитель Apple Стив Даулинг, тем временем, пошел еще дальше, заявив: "Мы никогда не слышали о PRISM" (Gellman and Poitras 2013: online). Однако это предполагаемое отсутствие причастности не разделялось государственными чиновниками. Согласно документам, обнародованным Сноуденом, "98 процентов производства PRISM основано на Yahoo, Google и Microsoft; нам нужно убедиться, что мы не навредим этим источникам" (Gellman and Poitras 2013: online).
Страх того, что самые могущественные корпорации мира, в случае раскрытия информации, откажутся от поддержки или сотрудничества, стал причиной политики правительства США, ориентированной на безопасность. Несколько удивительно, что с момента обнародования разоблачений таких информаторов, как Сноуден, Челси Мэннинг и Дэниел Эллсберг, последствия, похоже, не оказали серьезного влияния на финансовые показатели вовлеченных компаний. Наша коллективная зависимость от крупных американских и китайских технологических компаний оставляет нам мало вариантов или коллективных способов сопротивления им, будь то в социальном, коммерческом или политическом плане. Для бывшего министра финансов Греции Яниса Варуфакиса это отсутствие вызовов привело нас к эпохальному сдвигу в эволюции и последующей гибели капитализма.
По словам Варуфакиса, мы в настоящее время живем в эпоху "технофеодализма" (2023). Это новая экономическая эра, в которой технологическим компаниям с чрезмерно амбициозными бизнес-моделями в различных секторах позволили беспрепятственно процветать. Это отсутствие надзора в отношении того, что находится в общественном интересе, означало, что они переформатировали не только рыночную динамику, но и саму природу рынков. Для Варуфакиса, венчурного капиталиста Роджера Макнаме и Шошаны Зубофф, технологически одаренное меньшинство теперь правит большинством, независимо от географической, политической или экономической принадлежности или статуса (Cadwalladr 2023: online).
Отчасти в ответ на это безудержное экономическое и технологическое доминирование Эдвард Сноуден принял решение слить крайне конфиденциальную информацию. Лора Пойтрас, снявшая документальный фильм "Гражданин четыре" (Citizenfour) 2014 года о разоблачителе, вместе с журналистом Бартоном Геллманом говорит о его чувстве социальной справедливости, когда они пишут:
"Личный опыт работы с этими системами и ужас перед их возможностями побудили офицера разведки, сделавшего карьеру, предоставить слайды PowerPoint о PRISM и вспомогательные материалы The Guardian и Washington Post, чтобы разоблачить то, что он считал грубым вторжением в частную жизнь. "Они буквально могут наблюдать за формированием ваших мыслей, пока вы печатаете", - сказал офицер" (2013: online).
Следующим шагом будет прослушивание идей до того, как вы начнете печатать. По мере развития книги мы узнаем, что этот предиктивный режим нейронного восприятия и захвата информации не так уж фантастичен, как может показаться при первом прочтении.
Если бы обширная библиотека вокальной документации Чарльза Бэббиджа была представлена как воздух вокруг нас и над нами, то более доступное хранилище АНБ в Центре обработки данных в Юте было бы его массивным репозиторием данных. Это цифровая ячейка для хранения данных объемом в эксабайты, куда поступает большая часть захваченных PRISM данных. Когда в 2012 году было объявлено о его создании, предполагалось, что он сможет хранить "огромное количество данных, по сути, постоянно обновляющуюся историю всего жизненного уклада всей планеты" (Snowden 2019: 246). К моменту завершения в мае 2014 года он обошелся правительству США в 1,5 миллиарда долларов. С экологической точки зрения его показатели поражают. Он потребляет электроэнергию примерно на 40 миллионов долларов в год и, возможно, что более тревожно, использует 1,7 миллиона галлонов воды ежедневно из-за системы охлаждения с открытой испарительной системой.
В цифровом плане директива "сжечь после прочтения" трансформируется в "уничтожить после передачи". Хотя для PRISM передача данных означала бы доступ к ним, что могло бы свести на нет некоторую его правдоподобную законность, поскольку записи коммуникаций, которые остаются "неполученными", могут "храниться в хранилище вечно, необработанные данные, ожидающие будущей манипуляции" (Snowden 2019: 178). Сноуден описал эту динамику как конечную мечту АНБ - мечту о постоянстве, где оно могло бы "хранить все файлы, которые когда-либо собирало или создавало, бессрочно, и таким образом создать идеальную память. Постоянную запись" (Snowden 2019: 167).
Эффективность и масштабы цифрового хранения данных прошли долгий путь с момента появления картотек Штази. Хранение физических копий, например, не содержало автоматического журнала о том, когда, где и кем эти файлы были доступны. Некоторая юридическая двусмысленность, используемая АНБ, требует, чтобы данные могли только храниться, но не быть полученными, что позволяет записям оставаться как угроза, ожидая лишь импровизированного юридического обоснования, чтобы сделать их доступными для поиска и анализа.
В меньшем масштабе, чем ЦОД АНБ в Юте, наши собственные персональные хранилища данных - облачные, а также локальные версии на наших портативных цифровых устройствах - также представляют собой постоянно обновляющуюся историю нашей жизни через смартфоны. Здесь данные доступны и передаются, или просто хранятся в протезной форме памяти. Видео фейерверков или концертов, которые, вероятно, никогда не будут просмотрены или полностью удалены, лежат в наших карманах, занимая цифровое пространство, которое оправдывает себя благодаря незначительному влиянию на общий объем данных, который можно накопить с низкими затратами и усилиями. Важнее самих данных - наше успокаивающее близость к ним и возможность доступа к ним для конкретных целей, подобно отношению АНБ к собственному постоянному архиву - репозиторию, который сети, такие как PRISM, постоянно пополняют.
Легкость записи аудио, видео и изображений событий нашей жизни создает давление на непрерывное их документирование, с дополнительной тревогой, что упущение записи чего-то важного может лишить нас возможности вновь пережить эти моменты позже. Что, кроме приближения к пределам личного хранения, может побудить нас отказаться от этих записей? Человеческая память несовершенна, однако мультимедийные записи не охватывают информацию, хранящуюся в мозге, которая составляет соматическую память. Это ставит вопрос: как скоро более эфемерная и сложная информация, относящаяся к обонянию или эмоциям (например), также сможет быть электронно зарегистрирована, сохранена и воспроизведена?
Медицинские подходы к протезированию памяти используют технологическое вмешательство для усиления естественных способностей мозга. Исследователи из Университета Южной Калифорнии используют электроды для копирования "того, что происходит в гиппокампе - области в форме морского конька глубоко в мозге, играющей ключевую роль в памяти" (Hamzelou 2022: online). Результаты были наиболее показательными у людей с существующими нарушениями памяти.
Это предполагает, что стимуляция гиппокампа может помочь кодировать воспоминания в мозге, хотя "устройство, возможно, не имеет смысла использовать постоянно, например - есть множество жизненных ситуаций, таких как вынос мусора, которые людям с нарушениями памяти не нужно помнить" (Hamzelou 2022: online). Существует также множество жизненных ситуаций, которые системы массовой слежки, такие как PRISM, не нуждаются в запоминании от нашего имени, однако документация хранится, как и множество видео музыкальных концертов, бледные представления того, что произошло на самом деле.
По мнению звукового теоретика Кейси О'Каллагана, звуки - это возмущающие события, вызванные объектами, "нарушающими окружающую среду" (O’Callaghan 2007: 403), так что мы слышим звук как исходящий от этих объектов и тел. Эхо звука всегда слышится по отношению к оригиналу. Это, по сути, само по себе возмущающее событие: воздействие исходного звука на вторичный объект вызывает вибрации и порождает новые искажения, достигающие уха слушателя (O’Callaghan 2007). Каждое событие может вызвать новое, менее звучное возмущение, пока эти возмущения не станут неслышимыми. Зашифрованный файл Сноудена, содержавший множество доказательств массовых операций слежки АНБ, был помечен как "Astro noise" (астро-шум) и исказил окружающую его среду с трансгрессивным эффектом.
Сам термин "астро-шум" относится к эху, к "слабому фоновому возмущению теплового излучения, оставшемуся после Большого взрыва" (Sanders 2016a: online). Здесь предполагается, что после огромного первоначального воздействия социальные, политические и экономические отголоски будут ощущаться еще долгие годы. Среди ближайших слушателей первоначального возмущения были журналисты и документалисты. Гленн Гринвальд, Лора Пойтрас, Бартон Геллман и Юэн Макаскилл оказались под прямым ударом, и они эхом отразили и усилили содержание "астро-шума", чтобы его услышали более широкие круги общественности по всему миру. Искажающие эффекты были резонансными для всех этих людей.
В дневниковых записях, которые Пойтрас позже опубликовала как "Берлинский дневник" (Poitras 2016), возмущение было очевидно глубоким. В третьем фильме ее документальной трилогии, исследующей последствия 11 сентября и последующей Войны с террором, Пойтрас стала "протагонистом в своей истории" (Sanders 2016b: 27). Опасаясь репрессий со стороны спецслужб, она просыпалась от снов о внесудебных расправах ЦРУ. Она перечитывала классический текст Джорджа Оруэлла "1984" (1949) и беспокоилась о всезнающем государстве. Она задавалась вопросом, насколько она хочет быть вовлеченной в раскрытие информации и не являются ли сообщения Сноудена своего рода ловушкой.
Пойтрас посоветовали, что ее друзья будут под прицелом, и она не сможет их защитить. В какой-то момент она говорит: "Я слышу, как кровь течет по моим венам. Господи, что, черт возьми, происходит?" (Poitras 2016: 89). Ее зрение сузилось, когда она скачивала файлы Сноудена, звук ее внутренней системы становился все громче и громче, пока она не перестала спать и не могла слышать. Ее сердце билось "из груди" (Poitras 2016: 99). Это яркое описание висцерального давления, которое "астро-шум" оказывал на тех, кого он затронул первым. В то время Пойтрас жила в добровольном изгнании в Берлине из-за конфискации ее фильмов по прибытии в США после съемок. Тайная и загадочная культура шпионажа накладывалась на границы ее собственного существования и нарушала их. Нарастающие угрозы ее свободе и творчеству тем временем уничтожили ожидания защиты, на которые она ранее рассчитывала как гражданка США. Сложное давление, под которым она оказалась, бросило ее в оглушительное, но неслышимое поле конфликта, где она не могла найти выходы для спасения.
После первоначального воздействия "астро-шума" культурное эхо резонировало в виде журналистики и документального фильма, получивших крупные награды и призы. Документальный фильм Пойтрас "Гражданин четыре" (Citizenfour, 2014) получил премию "Оскар" за лучший документальный полнометражный фильм в 2015 году, а The Guardian и Washington Post получили Пулитцеровскую премию за общественную службу в 2014 году (Pilkington 2014). Это второе опосредованное эхо было тише, поскольку оно было избирательным и курированным для нарративного воздействия.
Шок от этих разоблачений на широкую публику отразился в культуре и изменил восприятие новых цифровых технологий, находящихся в нашем распоряжении. Как предсказывал Сноуден, висцеральные и криминальные аспекты этих резонансных утечек со временем рассеялись, но их последствия по-прежнему ощущаются. Культура "астро-шума" остается субзвуковой сигнатурой прошлых трансгрессий и фоновым шумом для грядущих трансгрессий.
Утечки Сноудена открыли дверь в мир населения, культуры и инфраструктуры замкнутых миров, населенных военными разведками западных союзных стран. Необходимость секретности, изначально оправданная целями шпионажа, была принята и усилена разведывательными сообществами, чтобы попытаться заглушить общественный и официальный дискурс, касающийся их конструкций. В условиях этой оркестрованной тишины западные авторы и сценаристы оживили мир главенства союзнических военных над жестокими врагами; пост-империализм, перезагруженный и реабилитированный для современной эпохи с помощью умных людей с умными технологиями. Получая доступ к всеслышащим, всевидящим системам, таким как PRISM, западные протагонисты якобы снабжаются компрометирующими записями тех, кто политически бросает вызов и технологически отстает.
В этих вымышленных и конфликтных мирах термин "военная разведка" переводится через омоним в человеческий и машинный интеллект. Прославленные супершпионы, такие как Джеймс Бонд, Джейсон Борн и Кэрри Мэтисон, поддерживаются сложной сетью высокообразованных компьютерных хакеров и agile-аналитиков данных. Они работают в оживленных помещениях, напоминающих центр управления НАСА, где только лучшим доверяют выполнение задач. В анализе гаджетов Бонда Таня Ниттинс отмечает, что мастерство Бонда в использовании новых технологий "для предотвращения опасности и восстановления порядка на Западе" (Nittins 2011: 465) помогло развеять страхи перед растущим распространением конфликтов и хаоса в обществе после космической гонки.
Эстетика технологического мастерства является ключом к логике шпионского мира. Технологии получили научно-фантастическую эффективность благодаря изобретательным гаджетам, которые выглядели так же гладко, как и их операторы. Портативные устройства могли модулировать голоса врагов для получения доступа к активируемым голосом секциям вражеских баз. Сделки по мерчандайзингу означали, что смартфоны от Samsung-Ericsson использовались Бондом.
С помощью своего портативного устройства он мог делать снимки подозреваемых, которые сопоставлялись с идентификаторами, отформатированными с использованием технологий распознавания лиц и обработки изображений с помощью ИИ. Несомненно, если бы такие системы, как PRISM, могли помочь выявлять злодеев, а также предоставлять информацию о местоположении для кураторов Бонда в Лондоне, они не могли бы быть настолько плохими (Nittins 2011)?
Важность эстетики над функцией в этих фантастических мирах шпионажа подчеркнул инженер-программист Джон Грэм-Камминг. Он собирал экранный код из различных фильмов и телепрограмм и обнаружил, что большая его часть была скопирована и вставлена со страниц веб-HTML или других нерелевантных источников (2014). Что относительно последовательно во всех задокументированных примерах его проекта, так это последовательный внешний вид и ощущение; экономичный цифровой дизайн, отображаемый со сложным кодом, который, в свою очередь, дает понятные человеку результаты. В резком контрасте разоблачение Сноуденом программ слежки, таких как PRISM, открыло доступ к миру с совершенно иным набором эстетики, который активно не стремился продвигать чувство мастерства, ранее успокаивавшее публику.
На хорошо задокументированном слайде из "астро-шума" информация представлена шариковой ручкой на стикерах. Он отображает перехваты между общедоступным интернетом и Google Cloud, с радостным смайликом, указывающим на узел дешифрования. Что шокировало многих комментаторов, так это плохое представление многих ресурсов, найденных в архиве. Презентация PowerPoint, подготовленная АНБ для объяснения PRISM, была описана писателем The Guardian Оливером Вейнрайтом как "автокатастрофа из клипарта и пузырьковых диаграмм, теней и градиентов" (2013: online). Веселая стрелка вверх на другом слайде изображает ежегодный рост числа поставщиков услуг, присоединяющихся к программе для тайного обмена данными общественности с государственными органами. Корпоративные логотипы известных компаний Кремниевой долины, таких как Google и Microsoft, украшают каждый слайд, отражая знакомые формы корпоративной поддержки. Непривлекательность слайдов заключается не только в плохом использовании диаграммных инструментов, но и в столкновении корпоративной эстетики, которая, по сути, "спонсирует" засекреченный контент.
Перенося доказательства из секретного мира этих разведывательных сообществ в общественную арену, было подорвано их воображаемое господство над неизвестным. Разведывательные агентства больше не были столь таинственными, и они не сразу ассоциировались с эффективностью, опытом или интеллектом. Необходимая фантазия - что слушатели и наблюдатели наших данных поддерживают сектантскую культуру, являющуюся продолжением их элитной утонченности - не соответствовала общей реальности утечки. Те, кто видел документы, распространенные из "астро-шума", были дезориентированы. Фантастическое представление о том, что нас защищают технологически одаренные вертолетные мамы и папы или всеслышащие и всевидящие ангелы-хранители, было разрушено серией уродливых диаграмм. Миф рухнул, и "астро-шум" стал его (не)звуковым эффектом.
Стойкое представление о том, что сложный послевоенный мир больше не может быть должным образом понят отдельными шпионами и их кураторами, а только через спиритизм/науку обработки данных сверхчеловеческого масштаба, потребовало огромного увеличения сбора информации. На момент утечки Сноудена GCHQ обрабатывал 21 петабайт данных в день (MacAskill et al. 2013), включая 600 миллионов телефонных звонков. Хотя сложное программное обеспечение позволяло британским спецслужбам отфильтровывать потоковое медиа низкого качества, оно уже могло захватывать весь контент, включая электронные письма и телефонные звонки через интернет, с трансатлантических кабелей в течение трех дней (MacAskill et al. 2013). Несмотря на изобилие, только 300 британских и 250 американских агентов были назначены для обработки данных.
Как показали записи PRISM, возникшая гонка между увеличением аналитических мощностей и объемом сбора данных означала, что, несмотря на достижения в области компьютерных и программных технологий, прогнозирование становилось все более трудным. В 2016 году бывший сотрудник АНБ и разоблачитель Уильям Бинни описал проблему как "провал массовых данных" (Binney in Whittaker 2016: online). Он указал на эту значительную проблему как на основную причину того, что власти не предвидели скоординированные исламистские парижские атаки 2015 года, хотя данные, которые могли бы их предвидеть, были собраны (Whittaker 2016). Результатом провала разведки стали удары террористов по стадиону "Стад де Франс" во время международного футбольного матча, кафе и ресторанам в центре города, а также концерт группы "Eagles of Death Metal" в театре "Батаклан".
Захваченные данные вместо этого использовались для анализа и понимания событий, предшествовавших атакам: "АНБ отлично справляется с ретроспективным анализом в течение многих лет, чтобы увидеть, что они делали до этого" (Whittaker 2016: online). Сложность накопленных данных сделала чрезвычайно трудным выявление связей и закономерностей. Когда Кейт Кроуфорд получила доступ к архиву "астро-шума", она отметила, что загадочные результаты, которые он давал в ответ на ее вопросы, лишь порождали новые неопределенности, которые, в свою очередь, требовали дальнейшего расследования (Crawford 2016). Но хуже замедления предиктивных процессов является поток ошибочных данных, приводящих к ложным срабатываниям.
Соотношение шума (моря) к сигналу (капле) в системе активно мотивирует аналитиков неправильно интерпретировать или воображать призрачные закономерности в данных (Steyerl 2020) в военном комплексе, который предлагает мало обратной связи о том, что является сигналом, а что - шумом. Фактически, как Хито Штайерль излагает в своем эссе "Medya: Autonomy of Images" (2016), такие галлюцинаторные динамики в отношении военных прогнозов являются основополагающей логикой для генеративных алгоритмов. Обучение диффузионной модели (такой как "Dall-E" или "Stable Diffusion") включает добавление шума или случайных паттернов к известным звукам, изображениям или медиафайлам с текстовыми метками и предоставление алгоритму работать до тех пор, пока он не сможет удалить шум из них. Таким образом, шум постепенно добавляется к медиасигналу, пока он полностью не будет удален или заглушен.
С помощью диффузионной модели машина может научиться предсказывать сигнал в полном шуме, где сигнал полностью отсутствует: генерировать новый медиаконтент из ничего. Однако не только ошибочно, но и крайне проблематично предполагать, что - основываясь на исторических закономерностях, на которых она была обучена - весь современный творческий ИИ работает, находя ответы там, где их нет (Higham and Higham 2023). Описывая использование PRISM в своем интервью с Лорой Пойтрас, Сноуден отмечает схожие динамики в моделях слежки, которые приводят к тому, что виновные стороны фактически генерируются, а не выявляются:
Похоже, дело доходит до того, что вам не нужно делать ничего плохого. Вы просто должны в конечном итоге попасть под подозрение кого-то - даже из-за ошибочного звонка - и тогда они смогут использовать систему, чтобы вернуться в прошлое и изучить каждое ваше решение ... и атаковать вас на этом основании, чтобы как бы вывести подозрение из невинной жизни и представить любого в контексте правонарушителя.
(Сноуден в Пуатрес 2013: 7:13)
Способность захватывать и хранить огромные объемы коммуникационных данных не приводит к более надежным прогнозам, а к всеобщему шуму подозрения, в котором шум и сигнал неотделимы. В этой какофонии, по словам Сноудена, генеративная способность машины фабриковать правонарушителей в соответствии с политической и институциональной необходимостью стала популярной заменой прогнозирования в разведывательных сообществах PRISM.
Историческое преобладание прослушивания и записи аудио в качестве стратегии наблюдения можно объяснить его относительной простотой по сравнению со сбором и хранением видеоданных. Звук когда-то было легче захватывать и хранить, используя меньшее оборудование и занимая меньше места, чем его видеоаналог. То, что когда-то было прерогативой человеческих глаз в поддержку технологических ушей, уступило место миниатюрным камерам, встроенным в устройства, которые с относительной легкостью записывают как аудио, так и видео. Эти устройства тесно связаны с нашими повседневными задачами общения и потребления медиа и занимают уязвимые пространства в наших домах и на нас самих. Программа PRISM собирала данные в Соединенных Штатах, прослушивая телефонные звонки, которые Verizon, AT&T и Sprint передавали ежедневно, включая метаданные обо "всех звонках", что в некоторых случаях означало звонки, происходящие "полностью внутри Соединенных Штатов, включая местные телефонные звонки" (Коэн и Румольд 2013: онлайн).
Реакция на сбор правительством США метаданных, а также контента в реальном времени из коммуникаций между частными гражданами варьировалась от предсказуемого шока и возмущения до художественно рефлексивных и юмористических выражений того, что значит жить с наблюдением как всемогущим присутствием. Хотя история показала, что "существование массового аппарата наблюдения, независимо от того, как он использовался, само по себе достаточно, чтобы подавить инакомыслие" (Гринвальд 2014: 3), художники реагируют посредством формы "артвейленса" по крайней мере с 1930-х годов, причем растущая волна становится более очевидной после утечек Сноудена (Маас 2014).
Артвейленс можно широко определить как "область взаимного влияния и обмена между искусством и наблюдением" (Бридженти 2009: 175). Его практики "бросают вызов тому, что значит быть человеком во времена данных", причем некоторые произведения основаны на "инвазивной банальности" наблюдения (Маас 2014: онлайн), как заметил Питер Маас, просматривая выставку из семидесяти тысяч изображений Хасана М. Элахи на выставке, организованной Фондами "Открытое общество" в Нью-Йорке в 2014 году. В ответ на появление его имени в списке наблюдения за террористами, Элахи, профессор искусств в Университете Уэйна в Детройте, начал делать снимки своей повседневной жизни и добровольно отправлять их в ФБР.
Он стремился "затопить рынок банальной информацией ... ставя под сомнение ее внутренний смысл и ценность для разведывательных целей" (Маас 2014: онлайн). Поток банальных, но интимных деталей и записей, которые питают многие проекты "артвейленса", отражает более мелкие реакции обычных интернет-пользователей на сбор и предположительный анализ их данных АНБ. Бывший офицер военно-морской разведки Эрик Даль проанализировал внезапные нападения на Соединенные Штаты в своей книге 2013 года "Разведка и внезапное нападение: неудачи и успехи от Перл-Харбора до 11 сентября и далее" и сообщил, что его дезинформировали о ключевых факторах, разделяющих успех и неудачу разведки. Даль вспомнил, что его учили верить, что "у аналитиков разведки была одна главная цель: связать точки разрозненной и неясной информации в своевременные предупреждения, которые позволяли бы старшим руководителям принимать решительные меры против стратегической угрозы" (2013: 184).
Ответ, который он нашел, оказался более сложным. Он включал не только получение конкретных деталей об угрозах, которые необходимо было предотвратить, но и выявление восприимчивого политика, который "благодаря сочетанию веры в угрозу и доверия к разведке ... готов действовать на основе этого предупреждения" (2013: 178). Связывание точек в море данных становится труднее, когда добавляется слой иронии от осознания частными гражданами того, что за ними наблюдают.
Эссе Андреа Бридженти 2009 года пришло к выводуду, что артвейленс передает настроения, которые "сильно варьируются от мрачных и унылых, через возмущенные и скептические, до игривых и даже восторженных" (Бридженти 2009: 185). В более игривой категории мемы об агентах АНБ или ФБР, прослушивающих и наблюдающих за обычными людьми через веб-камеры их ноутбуков, начали распространяться в 2017 году. Появилась категория мемов под названием "Правительственный агент наблюдает за мной". Через нее сотрудники спецслужб изображались в эмоционально поддерживающих и заботливых ролях, часто комментируя психическое здоровье пользователя. Ранним примером формата стал твит пользователя Twitter (ныне X) @indiewashere. Твит гласит:
я: *заклеиваю камеру веб-камеры моего ноутбука скотчем* всегда наблюдающий за мной правительственный агент: *пишет мне* о боже, ты злишься на меня? (@indiewashere)
Мем переворачивает динамику власти между наблюдаемым и наблюдателем и помещает их в интимные отношения в рамках прямого канала связи. Другие примеры этого формата показывают агентов ФБР, дающих романтические советы, помогающих с домашними заданиями и выражающих обеспокоенность привычками пользователей к запойному просмотру.
Повсеместное распространение устройств наблюдения и прослушивания в наших жилых и рабочих пространствах требует бдительности в отношении того, как эти устройства могут быть использованы против нас. Художественный и игривый подход к этим опасностям не преуменьшает проблем конфиденциальности, а скорее привлекает внимание к нерелевантности большинства этих данных с точки зрения национальной безопасности. Помещая себя в центр нарратива национальной безопасности с назначенным им личным агентом ФБР, отдельные граждане помогают распутывать нити необоснованных оправданий массового наблюдения.
Голос
Здесь рассматриваются голоса, которые либо отсутствуют, либо были настолько долго заглушены, что едва слышны. Это выражения несогласия с программой наблюдения PRISM. Самый громкий отдельный голос легко определить; это голос Эдварда Сноудена. Он поставил свою жизнь (и жизни своих близких) под угрозу, слив документы мировой прессе и выступив против злоупотреблений со стороны стран и корпораций, участвующих в проведении крайне навязчивого наблюдения за своим населением, а также за своими противниками.
Метеоритный рост "больших технологий" показывает, как изменились правила ведения сопротивления. Доминирование каналов связи, по которым может распространяться оппозиция, имеет большое значение, особенно учитывая, что они преимущественно принадлежат самим компаниям. Но изменения в балансе сил между политическими и коммерческими институтами столь же поучительны, учитывая щупальцевидный охват Alphabet, Amazon, Apple, Meta и Microsoft, также известных как "большая пятерка". Их распределенные и расширенные конечности день ото дня все плотнее обхватывают наш цифровой и, следовательно, физический опыт.
Возвращаясь к теме неограниченного расширения - доли рынка, масштаба и непосредственности - беспрецедентный рост больших технологий вызывает вопросы об отсутствии надзора за их возвышением. Тот факт, что это распространение продолжается относительно беспрепятственно, можно считать халатностью, но термин "соучастие" кажется более точным. Хотя удобно предполагать коллективную апатию, мы также должны понимать, насколько трудно взаимодействовать с современной жизнью, не сталкиваясь с этими образованиями. Вместе они мощнее любой другой отрасли, будь то "Большая нефть" 1970-х годов (ExxonMobil, Chevron, BP и Shell), "Большие медиа" 1990-х годов (Disney, Sony и Comcast) или, даже позднее, "Большие банки" (Goldman Sachs, Morgan Stanley и J.P. Morgan).
Ключевым моментом здесь является то, как мы становимся зависимыми от больших технологий. Многие компании воспринимаются как дающие цифровые активы, процессы и инструменты бесплатно. Это важно при рассмотрении более широких культурных тенденций экономических и поведенческих связей, которые существуют. Этот предполагаемый альтруизм, кажется, отвечает общественным интересам, но на самом деле это первый шаг или акт создания зависимости.
Термин "freemium" здесь уместен. Это бизнес-модель, которая предлагает бесплатный формат взаимодействия, а затем взимает плату за дополнительные услуги и функции, которые часто становятся необходимыми, когда пользователи вложили время и разработали рабочие процессы, включающие эти инструменты. Это современное переосмысление дара представляет собой скрытую систему возврата, отражающую скрытые повестки дня многих примеров экономики дара; кажущаяся великодушной динамика, в которой даритель ожидает чего-то взамен равной или, предпочтительно, большей ценности в долгосрочной перспективе (Масс 1925). В качестве простого мысленного эксперимента относительно нашей чрезмерной зависимости от интернет-технологий мы можем подумать о том, как бы мы сейчас ориентировались в мире без помощи онлайн-карт.
Используя Google Maps, мы теряем связь с практикой картографии. Веб-страница платформы Google Maps заявляет, что "более миллиарда человек ежемесячно используют Google Maps" (Рассел 2019: онлайн) и что она содержит более 20 петабайт аэрофотоснимков и изображений улиц вместе взятых - эквивалент 266 лет HD-видео. В результате этого перенасыщения нашего коллективного сенсориума мы забываем, как создавать ментальные ориентиры, поддерживающие ориентацию. Следовательно, наши навигационные мышцы атрофируются. Более конкретно, мы не задействуем нашу энторинальную кору - часть мозга, содержащую клетки сетки, которые действуют как GPS-система (Макин 2015). Чем меньше активность в этой нейронной области, тем меньше наша чувствительность к направлению.
Таким образом, мы покупаем собственное ослабление, за исключением того, что мы даже не выполняем транзакционную часть уравнения (по крайней мере, не в первом случае). Это подарок, который продолжает дарить (обратно дарителю) способами, которые становятся очевидными только после того, как отслеживание голосов, интересов, поведения, перемещений и желаний пользователя было собрано, проанализировано и доступно для продажи или использовано для формирования других алгоритмических продуктов. Google, например, в основном зарабатывает на рекламе, а также продает данные коммерчески ориентированным организациям, о чем свидетельствует их недавняя инициатива по продаже данных компаниям, занимающимся солнечными продуктами (Элиас 2023).
Тот факт, что у нас теперь есть постоянно расширяющаяся цифровая картография, которая с необычайной детализацией раскрывает записи цифровых действий мирового населения, означает, что системы наблюдения, такие как PRISM и Tempora, могут подключаться к любой матрице ассоциаций. Таким образом, кабал больших технологий запутан в построении "корпоративно-национальной" системы причинно-следственных связей. Вместе нации и корпорации формируют мультисенсорные лигатуры, которые связывают цифровые сообщества, оказывают давление по запросу и постепенно подают извлеченный поток данных. Добавьте к этому быстрое развитие ИИ, которое в значительной степени контролируется Big Tech (фон Тун 2023), и будущее прослушивания и наблюдения становится еще более зловещим.
Системы ИИ, которые объединяют программы, такие как PRISM, с технологиями распознавания голоса и лиц, а также с платформами интеллектуального городского полицейского контроля, смогут создавать точные портреты повседневной жизни с высокой точностью (Фелдстейн 2019). В то время как плотские психические "предсказатели" из "Особого мнения" Филипа К. Дика (1956) тихо плавают в спекулятивном теплом водном трансе, их близкие будущие версии будут шумными, сухими микшерными пультами. Они будут соединять тысячи ушей и глаз с мультисенсорными мембранами, которые выделяются в каждую трещину наших городских и природных сред.
В калейдоскопическом будущем PRISM информация, полученная, независимо от того, насколько она дифференцирована или абстрагирована, будет составлять цифровых двойников, рожденных наблюдением, с жизненной силой, которая выглядит и звучит как предсказание. Их голоса будут аудио-клонами. Они будут звучать как мы и будут представлять нас в датасферах военно-цифрового комплекса. Без цифрового двойника наше кровавое существование будет поставлено под сомнение, и мы станем неполноценными, живя за пределами или на грани восприятия.
Точность
Копия американского разведывательного бюджета на 2013 год, охватывающая шестнадцать агентств, показала, что он составил 52,6 миллиарда долларов. Его назвали "Черным бюджетом". Утечка Сноудена предоставила информацию журналистам, которая доказала, что "работа американской разведки выполняется частными сотрудниками так же часто, как и государственными служащими" (Сноуден 2019: 113). Эти частные сотрудники не связаны теми же стандартами лояльности своей стране или верности основополагающим принципам страны, что и государственные служащие. Однако сложность и масштаб сбора и анализа данных АНБ потребовали некоторого творческого найма. Правительство США в то время не имело доступа к техническим талантам, необходимым для выполнения и поддержания своих программ наблюдения, поэтому такие люди, как Эдвард Сноуден, быстро проходили проверки безопасности, которые иначе были бы зарезервированы для высокопоставленных сотрудников разведки.
Благодаря продвижению военно-промышленного, военно-развлекательного и, в последнее время, военно-цифрового комплексов, правительство США поддерживало фикцию соблюдения основополагающих принципов страны.
Оно делало это, неоднократно действуя против этих ценностей в погоне за прямолинейными капиталистическими и империалистическими идеалами, как внутри страны, так и путем вмешательства во внешние дела. При противоречии, или, по крайней мере, при скрытом напряжении, в основе многих американских культурных ценностей (таких как стремление к личной выгоде против налогообложения во имя общественного блага, или право на ношение оружия против ожидания безопасности в общественных местах) опасность в такой системе, как PRISM, усиливается секретным характером ее деятельности. Как утверждает Гринвальд, "ожидать, что правительство США будет управлять массивной машиной наблюдения в полной секретности, не поддаваясь ее соблазнам, противоречит каждому историческому примеру и всем имеющимся свидетельствам о человеческой природе" (2014: 4).
Скептицизм в отношении того, действуют ли правительства в наилучших интересах своих граждан, не является изобретением цифровой эпохи. Коррупция процветает на пересечении власти и непрозрачности. Индивиды используют выгоды против принципов, которые руководят ими, в разной степени нарушая личную этику. Индивидуальные причины для моральной и этической неверности, между тем, связаны с личными обстоятельствами. Через такую динамику можно искать множество оправданий, чтобы успокоить вину и подтасовать своего рода пиар, который делает профессионалов по связям с общественностью безличными.
В случае разоблачения Сноуденом секретных документов PRISM правительство США должно было публично отреагировать объяснением масштабов и объема своей деятельности по сбору данных. Им нужно было найти способ заглушить "астро-шум"; убрать резкий и абразивный ритм раскрытия информации и сделать утечки более похожими на фоновую музыку.
Задача по переписыванию общественного восприятия легла, в частности, на Роберта С. Литта, высокоуважаемого юриста из "Управления директора национальной разведки", который выступил с речью через месяц после того, как файлы Сноудена начали появляться в прессе. Речь объясняла "деятельность АНБ в соответствии с законодательством США, особенно программу метаданных телефонных переговоров и наблюдение PRISM, проводимое в рамках FISA, и защищала их законность, эффективность и верность демократическим ценностям Соединенных Штатов" (Литт в Фидлере 2015: 102). Речь Литта началась мрачно, с заявления, что он хотел бы произнести ее в "более счастливые времена для разведывательного сообщества" (Литт в Фидлере 2015: 102), и заявил, что "украденная" информация нанесла необратимый ущерб, а раскрытия "были сделаны людьми, которые не полностью понимали, о чем говорят" (Литт в Фидлере 2015: 102).
Тон осуждения действий Сноудена не ослабевал и отражал более широкие отклики в СМИ, включая осуждение Сноудена Бобом Шиффером из CBS News как "нарциссичного молодого человека", который считает, что "он умнее всех нас" (Гринвальд 2014: 222). Путешествие Сноудена в Гонконг и его бесконечное пребывание в России также поставили под сомнение его патриотизм (Гринвальд 2014: 223), что удобно ставило его в оппозицию к явно податливым американским ценностям, упомянутым в речи Литта, которые также использовались для оправдания наблюдения АНБ. Литт заявил, что:
Деятельность нашего правительства всегда должна отражать и укреплять наши основные демократические ценности... Но безопасность и конфиденциальность не являются игрой с нулевой суммой. Мы обязаны придать им полное значение: защищать безопасность, одновременно защищая конфиденциальность и другие конституционные права. (Литт в Фидлере 2015: 102)
Разрыв, возникший между непримиримыми противоречиями национальной безопасности и индивидуальной конфиденциальности, является местом, где генерировалась большая часть "спина" вокруг утечек PRISM Сноудена. Литт заявил, что передача Сноуденом информации прессе не является разоблачением, поскольку раскрытые правительством действия были технически законными.
В конечном итоге, оправдания Литтом действий АНБ сводились к его убеждению, что граждан волновал не столько сбор их информации, сколько то, что правительство могло с ней сделать (Литт в Фидлере 2015: 104). Это убеждение говорит о преобладающем общем отношении к конфиденциальности данных: если нечего скрывать, то неважно, что происходит с твоими данными, что перекликается, хотя и не равнозначно, с заявлением нацистов: "если вам нечего скрывать, вам нечего бояться".
Добровольный отказ западной культуры от конфиденциальности в конечном итоге защищает техно-детерминистское отношение, которое позволяет технологическим возможностям диктовать приемлемые практики обработки данных, а не наоборот. Для тех, кто жаждет некоторой верности принципам личной конфиденциальности, нам нужно обратиться к другому Public Enemy из другой эпохи и усилить их призыв "Bring the Astro noise".
В большей степени благодаря бесшумному скрытому режиму капитализма наблюдения, чем созданию шума системами массового наблюдения, следующий эпистемологический сдвиг, отображенный в "Listening In", направлен на интеллектуальные технологии, которые мы пригласили в наши дома. Таким образом, следующий раздел посвящен устройствам для развлечений, связи, здравоохранения и безопасности, которые мы чувствуем себя обязанными включить в семейную среду, чтобы нас не считали неистовыми луддитами с тягой к хаосу, опасности и бытовой изоляции.
Это радикальный сдвиг, поскольку он знаменует новую эпоху прославленного самонаблюдения. Это также период, который стал свидетелем внедрения распределенных IoT-устройств, таких как смартфоны, умные колонки, игрушки с Wi-Fi и детские мониторы; технологий, которые расширяют охват и влияние коммерческих агентов, которые в конечном итоге заинтересованы в экономических вариациях сбора и анализа данных, рекламы и разработки продуктов.
ЧАСТЬ III КУЛЬТУРЫ ДОМОТИЧЕСКОГО САМОНАБЛЮДЕНИЯ
ГЛАВА 9 СМАРТФОНЫ
Технически идентичность смартфона определяется интеграцией его традиционного использования в качестве телефона с расширенными функциями компьютера. Однако, подобно слову "компьютер", которое в книге Дона Делилло "Космополис" описывается как термин одновременно "отсталый и тупой" (2003: 104), слово "смартфон" не отражает ни его функций, ни его культурного и личного значения. Это устройство представляет собой "слияние информации в единый персональный объект", напоминая нам, что "данные теперь закодированы в воздухе вокруг нас, готовые к вызову" (Silverman 2015: 320).
Оно также обозначает границу звукового пространства между человеком и его окружением, учитывая его современное положение в эволюции персональных музыкальных устройств, начавшейся с выпуска Sony Walkman в 1979 году.
В своей книге 2012 года "Большой разрыв: история технологий и одиночества" Джайлс Слейд представляет историю выпуска Walkman и его раннего использования как предшественника смартфона в воспроизведении звука, "обеспечивающего чувство связи, которое химически согревает нас в межличностной холодности современного города" (Slade 2012: 161). Наслаждение музыкой через Walkman стало "полностью исключающим опытом" (Slade 2012: 97), где индивидуальные модели использования потребителями привели к тому, что Sony убрала второй разъем для наушников, который был на оригинальной модели. Использование наушников устройством ознаменовало отход от бумбокса (также известного как "Гетто-бластер") и его положения на улицах, от внешней звуковой доминантности к внутренней эсхатологии.
С наушниками, подключенными к мобильному устройству, и контролем над тем, что воспроизводится, находящимся в руках индивида, а не диджея радио, Walkman предлагал передышку от неуправляемого натиска городских шумов. Смартфон же, между тем, может похвастаться безграничным доступом (через потоковые приложения) к "небесному музыкальному автомату" Пола Голдштейна (2003). Это означает, что люди теперь могут озвучивать свою прогулку по городу, делясь содержимым своей персонализированной подборки с кем угодно в своей социальной сети, а следовательно, и со своими поставщиками услуг. Частные саундтреки действительно возможны только через возвращение к физическим носителям в ретро-возрождении офлайн-прослушивания.
Воспроизведение музыки - не единственный способ, которым смартфон создает портативное звуковое уединение. По словам Шерри Теркл, его многофункциональная идентичность "заменила более сложные приспособления киборгов" для достижения всевозможных технических целей. Он позволяет нам быть "вместе одинокими", где мы "по-новому свободны в одних аспектах и по-новому связаны в других" (2011: 152). По состоянию на 2020 год сообщалось, что "средний пользователь iPhone проверяет свой телефон восемьдесят раз в день" (Aschoff 2020: 3), причем примерно шесть из десяти американских пользователей смартфонов спят рядом со своими устройствами (Aschoff 2020). Потеря или утеря смартфона может ощущаться как потеря конечности, отрезая нас от связи с теми в нашей жизни, с кем мы больше всего хотели бы посочувствовать из-за отсутствия такого важного объекта.
Глобально распространенная культура смартфонов знаменует собой попытку колонизации цифрового фронтира корпоративными актерами, которые контролируют цепочку поставок его производства и сопутствующие неравенства. В своей книге "Общество смартфонов: технологии, власть и сопротивление в новую позолоченную эпоху" (2020) Николь Ашофф проводит параллели между историческими и физическими фронтирами и нашим "представлением о бесконечности" (82).
Она отмечает, что мы наивно инвестировали в концепцию цифрового облака, учитывая, что оно также ограничено физическим оборудованием и инфраструктурой. Далее она сравнивает исследование цифрового фронтира с колонизацией Америки в семнадцатом веке. Это также представило колонизаторам землю, богатую настолько, что она считалась бесконечной. Как мы теперь знаем, эти утопические мечты были поглощены неустойчивыми капиталистическими практиками, где земля подвергалась насильственной эксплуатации и истощению за счет коренных народов и ресурсов (2020).
Производство смартфонов аналогично эксплуататорское. Именно здесь маркетинговые компании и эксперты зарабатывают свои деньги; они вбрасывают нарративы в популярный дискурс, который фетишизирует связь, мгновенность и доступ. Именно такие истории закладываются в массовое воображение, чтобы скрыть ужасные условия и извлечение стоимости, необходимые для построения архитектуры смартфона. Для Ашофф компоненты и труд составляют "топологическую карту глобального неравенства" (2020: 28). Мобильный, портативный доступ к Интернету через смартфон дает преимущества для развития и демократизации знаний, но он остается продуктом, обремененным капитализмом, и тем, который подкрепляет "применение экономического мышления ко всем аспектам человеческой жизни" (Slade 2012: 9).
На местном уровне звуковые возможности смартфона в густонаселенных городах осложняют соблюдение "гражданского невнимания" - фразы, введенной социологом Э. Гофманом в 1963 году для описания того, как горожане используют поведение, чтобы демонстрировать незаинтересованность в деятельности незнакомцев. Эта практика призвана сделать жизнь в непосредственной близости с другими более терпимой. Поездки в переполненных вагонах метро и трамваях, например, предлагают изобилие стимулов, требующих "ситуации, в которой индивид должен разработать способы защиты себя от своего окружения" (Sharon and Koops 2021: 333).
В то время как гражданское невнимание раньше означало игнорирование разговоров между людьми, физически присутствующими в общественных местах, появление мобильного телефона означало, что пользователи могли вести односторонние частные разговоры - коммуникационную зону, где их "чувство конфиденциальности поддерживается предположением, что окружающие будут относиться к ним не только как к анонимам, но и как к отсутствующим" (Turkle 2017: 155).
Относительно простая музыкальная и разговорная способность сотового телефона перешла в новую сферу смартфона как устройства для полного развлечения. Он стал устройством, которое не только передает звук говорящего на другом конце линии, но и усиливает звуковое содержание из множества форм музыки, видео и иммерсивных платформ, не говоря уже о собственной космологии звуковых эффектов и легких тактильных вибраций. Новые привычки отказываться от наушников в общественных местах, чтобы вести усиленные видеоразговоры или смотреть контент с рекламой, превосходят ожидания гражданского невнимания и вступают в противоречие с более личными определениями того, что составляет личное звуковое пространство.
Запись
Ряд новых датчиков, скрытых в смартфонах, резко сместил микрофон с позиции основного записывающего инструмента невидимого опыта. Выходя за пределы слуха, он стремился механизировать большую часть сенсорной функции уха. Микрофон долгое время был сенсорным регистратором мимолетного момента. В то время как вещи, люди и места из визуальной сферы сохранялись, высказывание или другой звук были эфемерны, немедленно сменяясь тишиной или другими звуками окружающей среды. Микрофон делал каждое высказывание конкретным и доказательным. Теперь скрытые акселерометры, гироскопы и GPS-технологии расширяют функцию внутреннего уха в ощущении гравитации, ускорения и вестибулярного чувства (наше чувство пространственной ориентации и баланса).
Хотя эти технологически продвинутые датчики использовались для маркетинга телефонов и связанных с ними услуг как продуктов, они также были разработаны так, чтобы их было легко забыть. Таким образом, когда пользователи выбирали ограничить экстрасенсорное восприятие телефона - камера, заклеенная скотчем, и выключенный микрофон - эти другие сенсорные способности продолжали записывать и хранить беспрецедентные объемы структурированных, гранулированных данных о потребителях и их привычках.
За пределами разведывательных сообществ телефон имел относительно короткую историю как устройство для личных сообщений. В рамках почтовой сети телеграммы традиционно считались способом отправки сообщений "целенаправленно". Именно автоответчик в сочетании с домашним телефоном в 1980-х годах предоставил возможности записи сообщений и предвосхитил мобильный телефон с интегрированными цифровыми голосовыми и текстовыми сообщениями.
Каждое из них было отдельным цифровым сигналом, который мог быть оставлен, прочитан или услышан асинхронно, и даже использован повторно. Ускоренный период рыночно-ориентированной разработки, частично обусловленный военно-промышленными партнерствами, такими как отмена ограничений и перепрофилирование американских военных GPS-технологий в 1999 году (US Government 2021), наполнил смартфон датчиками, способными записывать гораздо более широкий спектр сообщений о пользователе.
Из-за характера услуг, предлагаемых этими датчиками (навигация, отслеживание состояния здоровья), период записи больше не начинался с нажатия кнопки или начала звонка. Шошана Зубофф отмечает, что эти записи начали напоминать телеметрические индикаторы, ранее использовавшиеся только для отслеживания популяций животных в дикой природе (Zuboff 2019). Поскольку расширенный сенсориум телефонных датчиков передавал память на медиаплатформы и облачные серверные фермы, без сознательного участия пользователя в передаче, он начал напоминать цифровой тип бессознательной памяти, подобный тому, который мы испытываем органически (Cheng and Huang 2011): форма воспоминания, которая неосознанно влияет на наши действия и поведение.
Эти разработки подкрепляют представления о том, что такой расширенный сенсориум работает не только на частном и неврологическом уровне, но и на социальном и политическом (Howes 2024).
Плотность данных, предоставляемых смартфонами, дает возможность разрабатывать новые записи голоса, которые могли бы быть поняты только алгоритмами. Гражданские исследования, опубликованные Ребеккой Сиелсиески (2022), предполагают, что акселерометры и гироскопы в смартфонах предоставляют способы записи разборчивых голосовых данных.
Оба компонента "по сути состоят из миниатюрного веса, подвешенного между пружинами, который может двигаться вперед и назад между ними" (Ciesielski 2022: online). Система, разработанная для определения движения, также способна улавливать вибрации и, хотя и не чувствительна, может улавливать вибрационное движение от динамика телефона. Хотя для человеческого уха это неразборчиво, новое гибридное алгоритмическое восприятие обладает потенциальной силой декодировать и записывать новые непредвиденные формы прослушивания, обозначая тонкий отход от модели человеческого уха как парагона слуховых аппаратов.
В результате записи смартфонов быстро стали предметом потребительского и государственного надзора, поскольку эти дополнительные следы данных предоставили новый "слух" населению. Впоследствии были введены правила защиты данных, такие как GDPR Европейского Союза (2016), сквозное шифрование сообщений и другие практические меры безопасности для ограничения воздействия несанкционированного злоупотребления. Однако, когда предполагаемое преобладание западных союзников было поставлено под сомнение растущей технологической мощью Китая посредством использования его серверного оборудования и услуг, законодатели в Европе и Соединенных Штатах возмутились. Смартфоны и серверные системы Huawei были объявлены в Великобритании и других странах как содержащие потенциальное шпионское ПО, которое могло бы предоставить китайскому государству устройство для скрытой записи. Практические меры безопасности стоят ниже национальной безопасности в иерархии технологического развития, особенно когда последнее имеет решающее значение для восприятия культурного доминирования.
В 1840-х годах на рынках недалеко от печально известного в то время района Севен Дайалс в Вест-Энде Лондона развивался рифмованный сленг (Ayto 2003). Его принятие в течение двух десятилетий, казалось, тесно следовало за созданием первой лондонской полиции (Metropolitan Police) в 1829 году (Johnson 2016). Используемый в городских районах Лондона, США и Австралии, сленг часто считался "криптолектом" - секретным языком, который позволял торговцам и другим лицам вести дела устно, не опасаясь быть понятыми прохожими, которые могли бы нарушить их планы. Согласно "Словарю подполья: британскому и американскому" Эрика Партриджа, впервые опубликованному в 1949 году, история английских криптолектов или "кантов" восходит по крайней мере к XVI веку как способ помешать пониманию нежелательных слушателей (Partridge 2015).
Он утверждает в полном названии книги, что его исследование представляет собой "Словари мошенников, преступников, рэкетиров, нищих и бродяг, заключенных, коммерческого подполья, наркоторговли и торговцев людьми" (Partridge 2015). В 1840-х годах, как диалект шифрования, зарождающийся рифмованный сленг, несомненно, помог противостоять растущему авторитету лондонской полиции.
Почти два столетия спустя смартфон был представлен миру с растущим принятием того, что за пользователями могут следить. Под влиянием растущей изощренности капитализма наблюдения (Zuboff 2019), который был разработан для прогнозирования потребительского поведения на основе избыточных поведенческих данных в маркетинговых целях, с портативными устройствами начал ассоциироваться своего рода цифровой анимизм. Смартфоны стали присутствием для прослушивания (BBC 2017b), и телефон перестал быть просто местом, где вы разговаривали и слушали друзей, коллег и семью, но стал местом, где большинство людей начали подозревать, что за ними постоянно следят, даже когда они не были подключены телефонным звонком (Frick et al. 2021).
Чувство трансгрессии было настолько велико, что в 2008 году, через год после запуска iPhone, канадский предприниматель Винсент Рамос запустил "Phantom Secure" и вскоре смог взимать огромные контрактные платежи за владение Blackberry. Большим преимуществом устройства было то, что, наряду с другими функциями безопасности, из него были удалены микрофон и другие датчики. В то время как многие приняли новую потерю конфиденциальности, когда говорили, в целом полагая, что такой мониторинг ограничен тривиальными маркетинговыми целями, организованные преступники столкнулись с повышенным риском быть подслушанными в незаконных разговорах (UNODC 2022).
Как и в 1820-х годах, преступникам требовалась новая криптографическая система, чтобы сохранить детали своих деловых договоренностей в тайне, а их разговоры - строго вне поля зрения полиции. Те, кто стремился удовлетворить эти строгие требования с помощью агрессивно безопасных функций, иногда оказывались вовлеченными в преступные сообщества, которые их поддерживали. Например, в 2018 году были закрыты как Phantom Secure, так и другая канадская компания Sky Global.
В 2019 году Винсент Рамос был приговорен к девяти годам тюремного заключения, признав себя виновным в умышленной продаже телефонов наркоторговцам (Lamoureux and Cox 2019). Рамос, по-видимому, отказался выполнить запрос ФБР о внедрении бэкдора в его технологию до своего ареста и осуждения (Cox 2019).
В борьбе за новую безопасную технологию многие потребители переключились на "Anom" - стартап-компанию, предлагавшую новый телефон, который, как и его предшественники, не имел микрофона или других датчиков и предоставлял инновационную кнопку "kill switch", удаляющую все сообщения, если устройство отключалось от сети на определенное время. Его дорогостоящее оборудование и контрактное предложение были быстро приняты рядом синдикатов организованной преступности и стали популярным выбором благодаря молве. Как подробно сообщал журналист Джозеф Кокс, неизвестно клиентам и продавцам, федеральные полицейские силы США и Австралии объединились, чтобы разработать телефон для прослушивания планирования преступной деятельности.
Возможно, успокоенные отсутствием внешнего микрофона, пользователи сети Anom неосознанно делились всеми сообщениями и GPS-локациями с европейским сервером, доступным Австралийской федеральной полиции и ФБР (Cox 2021, 2022). Коммуникации, перехваченные через Anom, привели к "Операции Троянский щит" и "Операции Айда", обеим крупным наркотическим операциям, которые в совокупности предотвратили распространение наркотиков на сумму примерно 34 миллиона фунтов стерлингов и привели к сотням последующих арестов.
Во многих отношениях Anom стал кратким возвращением к магической объектности жучков двадцатого века, таких как Shoehorn или The Thing. Однако его огромный успех по сравнению с более эзотерическими предшественниками зависел от повсеместного распространения новых мобильных технологий и их предполагаемой внимательности ко всей частной речи.
Когда сталкиваешься с такой тотализирующей системой прослушивания, именно преступники и шпионы часто имеют мотивацию и ресурсы, чтобы оставаться неслышимыми в ней. Такое молчание недвусмысленно. Криптолект и его технологические потомки могут еще предоставить способ снова говорить конфиденциально по мобильным устройствам: исследования по алгоритмическому камуфляжу против прослушивания под названием "Нейронный камуфляж голоса в реальном времени" в Колумбийском университете в США, например (Chiquier, Mao and Vondrick 2022), предполагают, что существуют способы добавления систематического шума к голосовым вызовам, чтобы их нельзя было легко расшифровать в цифровом виде.
Однако смартфон стал основной архитектурой цифрового "панакустикона" (Szendy 2016; Wilkins 2016; Vetter 2012). Панакустикон в некоторой степени является слуховой версией "Паноптикума" философа Джереми Бентама - тюрьмы, где любой заключенный в любой момент времени может быть виден тюремщику. Панакустикон, изначально задуманный в семнадцатом веке немецким иезуитом Афанасием Кирхером как система туннелей, встроенных в стены для прослушивания всех голосов в здании, позволяет легко слышать и передавать любое слово, произнесенное рядом с любым прослушивающим устройством.
В этом контексте намеренное добавление шума для противодействия третьему слушателю больше не считается достойной контрмерой против подслушивающих устройств. Вместо этого специалисты по безопасности считают преднамеренное затемнение подозрительным, явным сигналом, который привлечет внимание скрытого слушателя к говорящему (Sharma 2022). Микрофон должен слышать все.
Смартфоны могут переносить своих пользователей в различные миры - миры социальных сетей, обширного Интернета и звуковых ландшафтов голосового обмена. Еще одной областью, которую можно добавить к этому списку, является мир кино. С 2011 года, когда первый полнометражный фильм "Олива" был снят на Nokia N8 Хуманом Халили и Патриком Джиллесом (Barnes 2011a), смартфон стал инструментом для разработки, производства и распространения фильмов и документальных фильмов. Более того, сами смартфоны стали местами для раскадровки.
Свидетельством тому является рост нарративов, вращающихся вокруг этих драгоценных металлических машин, которые притягиваются к нашим телам, подобно Тэцуо: Железный человек (1989).
Насколько бы мир кино ни нашел новое место в техническом и концептуальном потенциале смартфона, полезно помнить, что это устройство, в первую очередь, является звуковым аппаратом. Волновые динамики формируют визуальные возможности постоянно обновляемых камер. Такое форматирование визуального с помощью звукового поучительно, поскольку оно перекалибрует наши предрасположенности в отношении качества и точности, а вместо этого способствует мобильности, доступности и связности. Благодаря культуре сжатия mp3 и нашим привычкам слушать музыку через динамики телефона (а также эстетике музыкального производства, разработанной для них), мы полностью принимаем идею и эстетику аудио с низким разрешением и, следовательно, видео.
Мы отказываемся от оптимального просмотра или прослушивания, чтобы получить доступ к контенту в поезде или супермаркете. Мы хотим получить "повсеместный опыт", а не "опыт пуриста". Музыка предвосхитила этот сдвиг в социальных и культурных моделях поведения в отношении развлечений и коммуникаций. Как заявил теоретик звука и экономист Жак Аттали: "Музыка делает мутации слышимыми. Она заставляет нас изобретать категории и новую динамику" (1985: 4). Желание свободно получать доступ ко всему и везде одновременно отражается в эквивалентном стремлении отслеживать все, что мы слушаем, смотрим и с чем взаимодействуем.
Как подробно описано в предыдущих главах, государство слушает и наблюдает, часто с помощью технологий, которые мы не можем видеть или слышать. Напротив, на улицах, на виду у всех, камеры видеонаблюдения отражают наш взгляд и взамен фиксируют нашу тревожную, радостную, но в основном обыденную жизнь. Наша деятельность ежедневно попадает в объективы камер на несколько секунд или минут: это распределенный документальный фильм, созданный смартфонами, камерами видеонаблюдения, спутниками и дорожными камерами. Если бы эта метасеть записывающих устройств была связана и доступна, мы могли бы редактировать и пересматривать наши раздробленные жизни в завораживающе низком разрешении, вызывающем ужас.
Чтобы эта сеть вездесущего наблюдения существовала, камеры видеонаблюдения должны были мобилизоваться. Культурная одержимость записью должна была освободиться от стационарных камер и найти выражение в мобильных технологиях. Интернет, тем временем, стал идеальным каналом распространения, матричным аппаратом, который без усилий позволяет нам делиться или скрывать то, что захвачено. "Интернет необратимо изменил то, каким может быть человек. Он делает нас всех бродягами, и при этом его пользователи кажутся все более территориальными. Укрепившись в эмоциональной безопасности того, во что мы уже верим, благодаря смартфонам мы можем мгновенно найти что угодно и одновременно набросить завесу" (Sudjic 2018: online). Или поднять много шума.
Смартфон стал очевидным технологическим шагом для вида, стремящегося записывать и хранить все звуки и изображения. Маленькие, всегда под рукой и обладающие ненасытной способностью всасывать контент из физического мира и переносить его в цифровой (и наоборот), смартфоны стали посредниками наших адаптивных переходов между реальным, нереальным и запредельным. Колеблющиеся между этими состояниями миллиарды фрагментированных фильмов и саундтреков нашей жизни создаются каждый день гибридной метасетью устройств мониторинга. Это не методологическая система, чрезмерно озабоченная традиционными представлениями об эстетике, монтаже или дубляже. Это подход к созданию абстрактного нелинейного контента. Если "капитализм наблюдения односторонне претендует на человеческий опыт как на бесплатное сырье для преобразования в поведенческие данные" (Zuboff 2019: 14), мы также можем добавить "культурные продукты" к списку преобразований.
Когда эти фрагментированные документальные фильмы семплируются и перекалибруются в фильмы, происходит культурное переопределение наблюдения. Это резонирующие звуки и изображения самовыражения и самонаблюдения, переходящие друг в друга по волновой форме, и тем самым они добавляют к "экологии неопределимых границ" (Goriunova 2019: 13). Через этот процесс всеобъемлющая природа смартфонов и их роль в создании мира становятся яснее, поскольку мы начинаем понимать, как мы все способствуем развитию гиперсвязанных сетей мониторинга. Личное накладывается на политическое, что, в свою очередь, открывает экономический потенциал через производственные двигатели культуры. Наша жизнь фиксируется, используется для описания нашего опосредованного заключения и продается нам обратно в качестве развлечения. Миры, складывающиеся в миры, складывающиеся в миры.
Список проблем со здоровьем, отслеживаемых смартфонами и их расширенными датчиками, растет. От оптических и электрохимических биосенсоров до акселерометров, датчики стали точнее, поскольку производительность мобильных процессоров увеличилась в десять раз за последние семь лет. К явлениям, отслеживаемым на момент написания, относятся сердечно-сосудистая активность, такая как частота сердечных сокращений (ЧСС) и вариабельность сердечного ритма, здоровье глаз, состояние дыхательной системы и легких, здоровье кожи, ежедневная активность и сон, здоровье ушей, когнитивные функции и психическое здоровье.
Добро пожаловать в будущее цифровой диагностики. По мере того как возможности смартфонов по мониторингу наших тел и окружающей среды росли, росла и их близость к нашим телам. Раньше их хранили в сумках и чехлах, затем переместили в куртки и карманы брюк. От близости к телу они мигрировали на тело, пристегиваясь к рукам, ногам и животам во время тренировок. Известная фраза о стратегическом построении отношений с друзьями и врагами могла бы быть пересмотрена в этом контексте: "держи свои технологии близко, а слушателей еще ближе", за исключением того, что в настоящее время это дало бы нам слишком много тактической свободы и предположило бы, что у нас есть эффективные способы сопротивления наблюдению.
В долгосрочной перспективе огромные массивы данных, собираемые технологическими компаниями, вероятно, будут использоваться для прогнозирования того, на что способны наши тела, и, что более важно, во что они могут превратиться. Шошана Зубофф утверждает:
Как мы увидим, необычные продукты капитализма наблюдения получаются из нашего поведения, оставаясь при этом безразличными к нашему поведению. Его продукты касаются прогнозирования нас, фактически не заботясь о том, что мы делаем или что с нами делают. (2019: 52)
Зубофф позиционирует тело как предсказуемую систему потоков: биокластер показателей артериального давления, микровыражений лица, подсчета калорий, режимов ходьбы, паттернов дыхания и голосовых записей. Головокружительный массив соматической информации делает смартфон сенсорным сгустком, коагулирующей технологией, которая извлекает, собирает и хранит данные. В конечном итоге, смартфоны создают профили, которые предсказывают будущие медицинские состояния, покупательские привычки, страховые риски и экологические зависимости. Каждая прогнозируемая соматическая уязвимость и риск будут рассчитаны, распределены и монетизированы для будущей прибыли. Слушание как инвестиционная стратегия.
В 1816 году французская медицинская практика прослушивания тихо переживала важную революцию. Стетоскоп, изобретенный Рене Лаэннеком, состоял из дискообразного резонатора, соединенного трубками с двумя наушниками. Это было устройство, находящееся на грани прослушивания, а не на переднем крае медицинской современности. Оно позволяло врачам и медсестрам слушать внутренние звуки тела, процесс, также известный как аускультация, который "предвещал рождение медицинской акустической культуры" (Goriunova 2019: 12). В результате этой новой онтологии, основанной на частоте, врачи стали "виртуозными слушателями"; они могли слышать тело так, как это было недоступно обычным людям (Sterne 2003: 136). Для Джонатана Стерна стетоскоп создал дистанцию между врачом и пациентом, полную социальных, экономических, сексуальных и эпидемиологических последствий.
Задолго до того, как микробная теория болезней предполагала необходимость дистанции между врачом и пациентом, Лаэннек беспокоился о приличиях, когда врачи-мужчины прикасались к женской груди ("mammae"), о отвращении, которое он и другие могли испытывать к различным болезням и состояниям пациентов, а также о классовых различиях между врачами и их больничными пациентами. (Sterne 2003: 114)
Распространяясь по соматической оболочке, щупальцевидный охват смартфона проникает внутрь. "Тело больше не состоит просто из органов и жидкостей, а со-производится с материалами (бактериями, частицами свободных радикалов, продуктами фармацевтической промышленности, классами, городами) на каждом уровне" (Goriunova 2019: 13). Что упускает это наблюдение, так это внутренние биотехнологии, такие как датчики, кохлеарные имплантаты и кардиостимуляторы, которые все чаще населяют тело (Joung 2013). Смартфон как диагностическая технология предвещает это нарушение кожного интерфейса, его движение внутрь устраняет необходимость в стетоскопе и связанных с ним навыках слухового восприятия.
Смартфоны являются неотъемлемыми инструментами в рамках Интернета медицинских вещей (медицинские приложения и устройства с поддержкой Wi-Fi, подключенные к информационным системам здравоохранения). Отслеживая пациентов на дому, они способствуют развитию телемедицины - эффективного решения для перегруженных и недофинансированных систем здравоохранения. Будучи удобными и снижая риск заражения пациентов инфекционными заболеваниями, телемедицина и ее методы соматического наблюдения получили широкое распространение. Отчасти поэтому мы позволяем нашим внутренним звуковым ландшафтам, "сухому свистящему хрипу, сухому крепитирующему хрипу с крупными пузырьками или треску, утрикулярному гудению, амфорическому резонансу" (Goriunova 2019: 12), записываться и храниться для последующего использования.
Исследования в области искусственного интеллекта, направленные на захват внутренних процессов организма через голос, также предоставляют информацию, выходящую за рамки осязаемого проявления языка. Для ларинголога доктора Яэль Бенсуссан, руководителя исследовательского проекта "Голос как биомаркер здоровья",
"Все, от вибраций ваших голосовых связок до паттернов дыхания во время разговора, дает потенциальную информацию о вашем здоровье" (Acosta and Weiner 2022: online). Встроенные в смартфоны алгоритмы, обученные слушать такие персонализированные звуковые явления, позволят мобильным устройствам проводить удаленные сонограммы - волнообразное выявление полостей, ритмов и процессов, которые иначе были бы немыслимы.
Предсказывая будущие зависимости и хрупкость тела, смартфоны предвосхищают будущее слияние программ мониторинга, искусственного интеллекта и сетевой диагностики. Предвещая все аспекты нашего внутреннего мира, эти будущие помощники станут дойенами всеобъемлющей тревоги. В плодородных полумесяцах страха они будут говорить о телах, которые всегда находятся на грани ощутимого хаоса, записывая жизнь для увеличения ее продолжительности. ИИ-помощники будут мурлыкать под нарезанные и замедленные саундтреки квантифицированного "я", шепча о будущем перемотке; уверяя нас, что со временем мы сможем вернуть пластинку назад.
Хотя телефонные сообщения использовались в записях целым рядом поп-королей, от "Telephone" (2010) Леди Гаги с участием Бейонсе до "All The Love" (1982) Кейт Буш, жанром, наиболее признанным за их использование с 1990-х годов, стал рэп. Кендрик Ламар, Дензел Карри и Ченс-старший рэпер - лишь некоторые из известных хип-хоп исполнителей, которые включали телефонные сообщения в свои треки. Телефонные сообщения как юмористические интерлюдии, повествовательные сдвиги тональности и семейные откровения вставляются между треками, но также могут использоваться внутри них, чтобы переориентировать внимание слушателя.
Помимо прямого создания музыки, рэп также "имеет долгую историю обращения с телефонами как со средством связи, от записанных звонков и прослушек до куплетов, записанных как голосовые заметки из тюрем" (Pearce 2017: online).
Рэперы, возможно, являются самыми контролируемыми развлекательными фигурами в Соединенных Штатах. С момента громких убийств Тупака Шакура и The Notorious B.I.G. в 1990-х годах, которые привели к жестокому соперничеству между группировками и бандами Восточного и Западного побережья, полиция следила за рэп-исполнителями. В 2004 году газета Miami Herald опубликовала статью "Полиция тайно следит за хип-хоп звездами".
Газете была предоставлена информация Департаментом полиции Нью-Йорка, который имел "толстый шестидюймовый сборник досье на известных рэперов и продюсеров - с фотографиями, номерами лицензий и социальными страховыми номерами - который они распространяли среди других полицейских департаментов по всей стране" (Nielson 2010: 1254-5). В начале 2000-х это было "последним развитием в общенациональных усилиях по постановке каждого аспекта хип-хоп культуры под государственный надзор" (Younge 2004: online).
Напоминая о "Контрразведывательной программе" правительства США 1956-1971 годов, когда ФБР и полиция следили за чернокожими музыкантами, писателями и активистами в рамках более широкой задачи нейтрализации предполагаемых внутренних политических угроз безопасности США, наблюдение за рэперами повлияло на музыкальный жанр как очевидным, так и тонким образом (Nielson 2010).
Предполагая, что их представители будут услышаны, хип-хоп культура породила новый язык, который теперь говорят и пишут во всем мире. Грамматические структуры были адаптированы. Старые слова приобрели новые значения. Альтернативные произношения предполагают иной умысел. Что может быть лучше, чтобы избежать любопытных ушей? Перепроектировать существующий язык, постоянно модифицировать развивающийся лексикон. Скрываться на виду.
Отражая свои языковые инновации, культура рэпа стала синонимом технологий, которые говорили о богатстве своих владельцев, уличном статусе и, что крайне важно, об их мобильности и связности. Связь сама по себе является амбицией, и для ее достижения использовался ряд технологий: пейджеры в 1980-х и 1990-х годах - прославленные в треке Skypager группы A Tribe Called Quest с альбома The Low End Theory (1991); мобильные телефоны в 2000-х годах - трек New York City группы Kool Keith с альбома The Lost Masters (2003); и смартфоны с 2010 года по настоящее время - трек The Feds Watch группы Ghalil Einstein с альбома Hybrid 5 (2021). В то время как пейджер и бумбокс были аудиовходом и выходом золотого поколения рэпа, наушники и смартфоны стали современными чемпионами "аудио на ходу".
Мобильность связана с траекториями передвижения - улицей, взлетно-посадочной полосой, рекой. Освоение улиц синонимично финансовому успеху. Это также статус, соответствующий формированию персоны, более крупного, чем жизнь, персонажа, который одновременно формирует личность рэпера в максимально жизнеспособный продукт: франчайзинговый бренд, который может быть подключен к различным источникам дохода. Но с растущим успехом возрастает и количество тех, кто стремится воспользоваться этим. Для известных музыкантов расшифровка пустых и циничных ассоциаций становится необходимым навыком "особенно в свете проблем с доверием, вызванных славой" (Nielson 2010: online). И наоборот, шифрование аудиоинтеллекта хип-хопа призывами к интимности и доверительным отношениям резко подчеркивает техническую ловкость потока рэпера. Вступает телефонное сообщение.
В отличие от стереотипных форм паразитического общения в музыкальной индустрии, трогательное сообщение от родителя или любимого человека подчеркивает связь родства. Здесь сообщение становится бесшовным окном в повседневный опыт рэпера, моментом незащищенной семейной привязанности, который привлекает слух, буквально и фигурально, ближе к исполнителю.
Когда сообщение, предназначенное для одного получателя, открывается всему миру, открывается их личный, персонализированный звуковой ландшафт, и раскрываются интимные динамики их самых важных отношений. Личное телефонное сообщение, как символический жест, прорезает слои сконструированной личности, через сдержанную персону, которая действует как передатчик и усилитель конкурентной коммуникации.
Для жанра, который гордится своей подлинностью и усилением аутентичности, наблюдение также может стать еще одной гранью мифологии рэпера. Наблюдение означает, что человек должен считаться деструктивным, угрозой статус-кво, опасностью для общества. Публичное раскрытие информации о наблюдении подтверждает меру опасности рэпера и укрепляет его мифос как аутсайдера.
Эскалация дурной славы впоследствии увеличивает способность рэпера привлекать потоки музыкальных, спонсорских и социальных медиа доходов. Таким образом, наблюдение способствует экономике аутентичности, поскольку раскрытые интимные моменты и телефонные сообщения преобразуются в жизнеспособные выражения экономического потенциала. Наблюдение кооптируется и обращается на себя, поскольку оно расширяет возможности тех, кого оно намерено разоблачить.
Множество иконок смартфонов борются за наше внимание. Такое вовлечение увеличивается, когда разделение повседневных задач попадает в сферу действия проприетарных приложений. Покупка билетов на концерты и спортивные мероприятия, бронирование транспорта и проживания, управление устройствами безопасности и модуляция атмосферной динамики дома, чат-платформы, уникальные для приложений социальных сетей, образование и развлечения - каждое представлено логотипом в закругленном квадрате. Приложение на наших смартфонах, которое перестает использоваться подключенным человеком, часто является его тезкой - "телефон". Символ трубки - объекта, подносимого к уху и рту, расположенного вокруг человеческой головы в кибернетическом слиянии - склоняется к "скевоморфизму": стратегии адаптивного дизайна, которая заставляет новые вещи напоминать своих предшественников.
Часто цитируемым примером скевоморфизма является значок "сохранить" в виде дискеты или конверт, обозначающий приложение электронной почты. Литературный критик Н. Кэтрин Хейлс описывает скевоморфы как "пороговые устройства, сглаживающие переход между одной концептуальной совокупностью и другой" (1999: 17). Переход от стационарного телефона к мобильному (включая его постоянное сохранение физической клавиатуры) сохранил больше, чем просто иконографию. Он сохранил основную функцию мобильного телефона - связь по телефону, позволяя голосу перемещаться куда угодно, куда приведет сигнал. Появление смартфонов и слияние человеческих голосовых данных с теми же каналами, что и интернет-данные, сделало название телефона таким же скевоморфным, как и его визуальная идентичность; идея о том, что, как аппаратное обеспечение, телефон является устройством, привязанным кабелями, предназначенными для передачи и приема голоса. Помимо телекоммуникационного аспекта связи, смартфоны предоставляют нам телеприсутствие, которое рассеивает аудио-, визуальные, текстовые версии нас самих и метаданные по крупномасштабным сетям.
Голосовая связь через Интернет (VoIP) способствовала включению голоса в интернет-данные и является ключевым процессом в этой схеме режимов распределения. Достижения в области технологий сжатия и распаковки (кодеков), которые "используются для преобразования аналогового сигнала (видео, голос) в цифровые данные или преобразования цифрового потока данных в аналоговый сигнал" (Alo and Firday 2013: 25), сократили потребление пропускной способности сети для передачи голосовой информации и обеспечили телекоммуникационные возможности, сравнимые по качеству с аналоговыми телефонными звонками двадцатого века.
Когда VoIP выходит из строя, недостатки могут быть более очевидными, чем в других формах интернет-коммуникации, из-за нашей чувствительности к характеру человеческого голоса, а также к ритму разговора. В отличие от текстовой коммуникации, VoIP "исключительно нетерпим к потере пакетов", которая может возникнуть из-за позднего прибытия пакетов (избыточная задержка) или их неправильного порядка (джиттер) (Kuhn, Walsh and Fries 2005: 21). Фрустрация из-за сбоя соединения или "перекрестных проводов" не является уникальной для VoIP-коммуникации, но слияние голосовой связи в потоки других интернет-данных означает, что наши голоса конкурируют за пропускную способность, а не передаются по выделенному физическому каналу.
Сетевые устройства и объекты Интернета вещей, запрограммированные на инициирование вызовов, могут делать это независимо от непосредственного человеческого голоса. Они могут делать это, предлагая голоса через предварительно записанные роботизированные звонки или через синтезированные голосовые мошеннические сообщения "текст в речь", нацеленные на людей с пониженной способностью распознавать потенциальный вред. Являясь потомком медных проводов телеграфа, VoIP и другие технологии оцифровки экспоненциально сократили расстояние. Они также превратили местоположение человеческого тела в "терминал множества сетей" (Baudrillard 1987: 23). Жан Бодрийяр назвал это явление "частной телематикой", описывая положение человечества как "бесконечное расстояние от его первоначальной вселенной" из-за исчезновения частной сферы и позиции совершенного суверенитета у "органов управления гипотетической машины" (Baudrillard 1987: 22).
Хотя пороги проникновения и воздействия цифровых технологий на человеческое тело исследуются в рамках пост- и трансгуманистического мышления и практики, продолжающееся использование голоса как средства коммуникации сопротивляется полной цифровой трансформации. В своей книге "Лексикон рта: Поэтика и политика голоса и устного воображаемого" теоретик звука Брэндон ЛаБелль указывает на человеческий рот как на основное место производства смысла. Он "именно то, что ставит под сомнение разделение внутреннего и внешнего как отдельного и стабильного; как первичный проводник, который приводит в контакт материальный мир с глубинами тела" (2014: 2). Далее он развивает мысль о вокальном обещании неявного тела, которое "возбуждает или преследует слушателя, заставляя его узнать в голосе "кого-то"" (2014: 6). "Кто-то" теперь может быть дальше, чем когда-либо, с голосом таким же четким и ясным, как если бы он стоял рядом с вами. Таким образом, именно продолжающееся использование голоса в сочетании с системами цифровой связи придает смартфону его непреходящую актуальность и подтверждает статус устройства как неотъемлемого средства саморасширения и связи.
Как упоминалось в разделе "Миры" настоящей главы, важность качества передачи, качества и точности в отношении воспроизведения была вытеснена стремлением к скорости (скорости загрузки или потоковой передачи) и мобильности (возможности слушать и смотреть контент где угодно и когда угодно). В том же подразделе была выдвинута концепция распределенного документального кино вместе с утверждением, что на некоторые кинематографические жанры повлияла вездесущая природа технологий и политики наблюдения, которые охватывают и формируют нашу повседневную жизнь. От статических камер на зданиях, воротах и мостах до миниатюрных мобильных объективов на наших телефонах - эстетика и масштабы постоянного мониторинга размыли звуковой ландшафт и стерли границы между высококачественным (hi-fi) и низкокачественным (lo-fi) производством.
Постоянный мониторинг привел к состоянию беспокойства, учитывая, что традиционные представления о безопасности, причинно-следственных связях были в значительной степени заменены коллективными тревогами по поводу уязвимости данных и дезинформации. Если раньше наши "датаскейпы" казались надежными и безопасными, то теперь они часто воспринимаются как беззаконные и угрожающие. Онлайн-взаимодействия регулярно ощущаются как столь же склонные к выходу из-под контроля, сколь и к решению проблем. Именно это напряженное состояние находит выход через клапаны культурного самовыражения, такие как кино, музыка, литература и игры. Жанр фильмов "Ужасы", находящийся между осязаемым и невообразимым, является примером этой колеблющейся динамики.
Фильмы ужасов стимулируют свою аудиторию, заставляя ее преодолевать напряженные границы. Чудовищно сконструированные иные миры просачиваются и растворяют нарративную топографию познаваемого и предсказуемого. Нормы нарушаются, ценности подрываются или сводятся к кажущимся абсурдными тропам. Истины соблюдаются только персонажами, представляющими наивных и легковерных. Это заражение рационального разрушительными патогенами отвратительного говорит об эстетических чувствах, которые также представляют собой трансгрессию, как концептуально, так и технически.
Нарушение традиционных методов производства стало отличительной чертой фильмов ужасов за последние семьдесят лет. Радикальные низкокачественные техники породили множество признанных поджанров в фильмах категории "Б" в жанрах "Вестерн" и "Научная фантастика", но фильмы ужасов поднимают ставки на глобальном уровне, поскольку они отражают радикально различные культурные тревоги. Это категория фильмов, которая также может похвастаться историей неожиданностей и шока, независимо от того, насколько "неутонченными" считаются используемые для достижения этих состояний техники. Термин "любительский" здесь не презирается; он часто используется как призыв к уязвимости и незащищенности - характеристикам, которыми торгует жанр.
В 1960-х и 1970-х годах, когда процветали фильмы ужасов категории "Б", такие студии, как "Hammer", и такие плодовитые режиссеры, как Роджер Корман, Уильям Касл (инноватор в области интерактивных lo-fi) и Джордж А. Ромеро, заметно повлияли на киноиндустрию: от способов управления студиями и смены режиссерских подходов до достижений в построении нарратива и изменений в последовательности действий. Что касается эволюции низкокачественных и малобюджетных фильмов ужасов, "Ведьма из Блэр" (1999), снятая на аналоговую камеру Sony Hi8, является важным маркером снижения качества и четкости передачи, одновременно превращая эту, казалось бы, низшую техническую особенность в эстетику аутентичности и подчеркнутой сырости.
Под влиянием таких фильмов, как "Ведьма из Блэр" и "Адский дождь" (1980), появился новый поджанр ужасов под названием "Найденные пленки" (Found Footage Horror, FFH). Фильмы FFH, примерами которых являются "Дневники мертвецов" (2007) и "Монстро" (2008), часто исследуют темы контроля, наблюдения и растущей роли технологий в определении отношений и социальной изоляции. По мере распространения низкокачественной эстетики FFH произошло взрывное увеличение числа фильмов ужасов, снятых на смартфоны. Это было особенно актуально во время локдауна из-за Covid-19. Это также оказало значительное влияние на производство Дэнни Бойла "28 лет спустя" (2025), который был полностью снят на адаптированные версии iPhone 15 Pro Max.
Отражая бесконечное дробление музыкальных жанров с момента появления интернета, FFH снова фрагментировался в форме поджанра "Аналоговый хоррор" (Analog Horror). Такие названия, как "Скинамаринк" (2022) и "Вторжение в эфир" (Broadcast Signal Intrusion, 2021), отдают дань уважения зомби-медиа, таким как VHS и аудиокассеты, и часто снимаются на смартфоны или с использованием записей видеонаблюдения. Это, возможно, наиболее яркие примеры популярности низкокачественных производственных ценностей и эстетики, особенно через онлайн-платформы, такие как YouTube, с просмотрами, иногда достигающими сотен миллионов. Аналоговый хоррор представляет аудио- и видеозаписи наблюдения как развлечение, размывая границы между теми, кто слушает, и теми, кто смотрит.
Через аналоговый хоррор наблюдение становится источником тревоги, который используют те, кто традиционно обладает наименее мощными инструментами для сопротивления. Обновляя переплетенные линии Arte Povera, Punk и Lo-Fi, контент или материал, считающийся эстетически несостоятельным, перекалибруется и обрамляется как популярная культура. Используя самые доступные и распространяемые технологии - смартфоны и социальные сети - камеры и микрофоны наблюдения были направлены обратно на тех, кто традиционно наблюдал из теневых кресел власти. Аналоговый хоррор служит искажением цифрового наблюдения. Lo-fi обрамляет hi-fi за преступление записи во имя реальности.
ГЛАВА 10 УМНЫЕ КОЛОНКИ
"Умная колонка" - это устройство, сочетающее в себе громкоговоритель, голосовой пользовательский интерфейс (который позволяет пользователям управлять элементами устройства, в которое оно установлено) и виртуального помощника, активируемого одним или несколькими "горячими словами". Объединяя существующие и новые технологии, они присоединяются к постоянно растущему ряду онлайн-устройств, составляющих Интернет вещей (IoT). Благодаря своим виртуальным помощникам на базе искусственного интеллекта, умные колонки также используются в цепочках цифрового управления для взаимодействия с рядом других подключенных развлекательных систем, систем освещения, отопления и безопасности.
Сокращая латинский термин для дома - domus - с робототехникой, "Домотика" (Domotics) - название этой новой предварительно программируемой версии дома - призвана сделать наши жилища более безопасными и эффективными. В "Отчете о состоянии умного дома" за 2015 год было заявлено, что "90% потребителей говорят, что личная безопасность и безопасность семьи остаются одной из главных причин покупки системы умного дома" (iControl Networks 2015: онлайн).
Рекламный ход, игравший на этих страхах, отвлекал внимание от того факта, что умные колонки и другие устройства IoT также сделают наши дома более доступными для внешних организаций. Рынок умных колонок перекликается со многими другими устройствами прослушивания, которые также подпитываются интегрированным коммерческим обаянием алхимии инноваций и мании обновлений. Если мы кратко проследим стремительный рост технических преобразований в секторе умных колонок, это откроет нам, как эти потребительские устройства были приглашены в наши дома, чтобы помочь управлять нашими домами и жизнями и контролировать их.
Умные колонки впервые появились на потребительском рынке в 2014 году, когда Amazon выпустила колонку "Echo" вместе со своим интегрированным виртуальным помощником "Alexa". Сама Alexa была основана на продукте польской компании Ivona Software (приобретенной Amazon в январе 2013 года), чьи голосовые технологии также использовались в "Kindle Fire" для предоставления таких функций, как преобразование текста в речь и голосовые команды (Lunden 2013). Устройство также опиралось на более глубокую историю разработок в области распознавания речи, включая провидческую работу сотрудников Bell Labs, которые в 1952 году создали систему "Audrey" для распознавания цифр от одного диктора.
Десять лет спустя, в 1962 году, IBM представила на Всемирной выставке в Сиэтле компьютер "Shoebox", который имел встроенное распознавание речи, способное распознавать шестнадцать слов, включая цифры от нуля до девяти. К середине 1980-х годов IBM была на переднем крае исследований под руководством информационного теоретика и эксперта по обработке естественного языка (NLP) Фреда Йелинека и его команды, которые разработали "Tangora" - пишущую машинку с голосовым управлением, способную распознавать 20 000 слов. Затем, в период с 2002 по 2004 год, DARPA инвестировала значительное время и деньги в проект EARS для ускорения распознавания речи и смежных дисциплин (Chen et al. 2006).
После 2014 года с поразительной регулярностью происходили переломные события. По мере появления множества возможностей в области наблюдения, данных и экономики, конкуренты хлынули с новыми подходами к акустике, распознаванию речи и портативности. В середине 2000-х годов Microsoft, Google, Apple и Cisco присоединились к гонке вооружений в области голосового управления, поскольку подключенное прослушивание стало нормой.
К 2018 году отчет YouGov "Рассвет подключенного дома" показал, что колонки являются наиболее распространенными умными устройствами в домах Великобритании, охватывая 11% (YouGov 2018: 3). Тем временем мировой рынок, по прогнозам, вырастет с 14,5 миллиардов долларов в 2024 году (The Business Research Company - Smart Speaker Global Market Report 2024: онлайн) по восходящей траектории, что свидетельствует как о неизбежности, так и о порочной логике автоматизированного дома.
Эти генеративные и адаптивные режимы взаимодействия мотивируют более убедительное вовлечение. Обработка естественного языка позволяет виртуальным помощникам не только интерпретировать вопросы и команды, но, что более важно, понимать контекст и нюансы этих взаимодействий. Добавьте к этому динамику персонализации - способность выбирать контент, который кажется пользователю актуальным, и даже предсказывать изменения вкусов (Beer 2024: онлайн) - и становится очевидным, как конвергентные технологии захватывают своих собеседников.
Это справедливо как для людей, так и для машин, а также для возникающих явлений, находящихся между этими классификациями. Колонки стали экспертами в прослушивании и, как мы услышим в последующих главах, они также становятся все более антропоморфными. Таким образом, колонки становятся больше, чем просто получателями функциональных требований и потребностей. Будущие итерации будут реагировать на интимные моменты и желания, превращая их, таким образом, в доверенных лиц и даже партнеров.
С тех пор как в середине 2010-х годов начали появляться газетные статьи, стало очевидно, что записи умных колонок могут быть взломаны или случайно отправлены, ошибочно отправлены случайным личным контактам через телефоны (Wolfson 2018). Обещая технически подкованной аудитории, что они не записывают голосовые команды и данные пользователей, производители умных колонок оказались не совсем честны. Это не первый раз, и, конечно, не последний. Возможно, пришло время осознать, что все наши высказывания и желания "являются источниками критического излишка капитализма наблюдения" (Zuboff 2019: 15). Но тогда, возможно, любая угроза удобству - это уже слишком большой тревожный звонок?
Умные колонки должны ждать своего "пробуждающего" слова, прежде чем активироваться и начать записывать окружающую обстановку. Однако на локальном уровне они должны многократно анализировать произносимые нами слова, чтобы услышать пробуждающее слово. И, как и все технологии, умные колонки несовершенны. Они неправильно слышат термины и фразы, которые ошибочно интерпретируются как триггерные слова. Независимо от того, записывают ли они намеренно или нет, результат всегда один.
Как мы теперь знаем, записи с умных колонок, произведенных Amazon, Google и Apple, загружаются на удаленные облачные серверы, где они впоследствии транскрибируются и категоризируются как команды (Schönnher et al. 2022). Для многих записи могут показаться случайными, INCIDENTAL или незначительными. То есть, пока они не приобретут юридическое значение: когда они случайно станут свидетелями серьезных незаконных действий.
Когда умные колонки непреднамеренно становятся свидетелями преступлений, юристы и сотрудники правоохранительных органов стремятся получить эти домашние записи. Умная колонка - это новый вид свидетеля, которого нельзя принудить или подкупить так же, как людей. Однако это не означает, что данные и записи нельзя манипулировать другими способами. Насколько важны голосовые записи и биометрические данные как потенциальные доказательства, настолько же значимы и журналы активности, поскольку их можно перекрестно проверить, чтобы помочь установить местонахождение и перемещения лиц, находящихся под следствием.
Чтобы полиция и секретные разведывательные службы получили доступ к голосовым записям и журналам, необходимо подать запросы с четким обоснованием и уровнем важности в такие компании, как Amazon и Google. Пообщавшись с обеими организациями по этому поводу, писатель WIRED Сидни Фусселл сообщает нам, что:
"Приоритетом номер один будут вопросы национальной безопасности и предотвращения террористических актов. На эти запросы отвечают немедленно, да или нет. Затем, ниже этого, я думаю, идет насилие над детьми. Ниже этого - убийство. И так далее, до других гражданских дел. Интересно, что есть много дел о разводах, связанных с данными Amazon Echo... вы можете поймать кого-то на измене или что-то в этом роде, основываясь на том, что слышал Amazon". (Goode, Calore and Fussell 2020: онлайн)
Записи умных колонок ранее автоматически загружались в облако на неопределенный срок. По мере роста социального и политического давления вокруг мониторинга, архивирования и сторонних потребителей данных, производители умных колонок обновили политики хранения. Теперь данные хранятся в течение определенных периодов времени, например, трех или шести месяцев, но по усмотрению пользователя (Goode, Calore and Fussell 2020).
Однако пользователи не имеют никакого контроля над тем, куда отправляются эти данные. Учитывая, что штаб-квартиры многих крупнейших технологических компаний находятся в Соединенных Штатах, это приводит к тому, что многие записи передаются обратно туда. Если власть данных и способность их использовать становятся критериями для измерения экономического и социально-политического могущества, то последствия этого наблюдения говорят сами за себя.
С точки зрения GDPR, передача данных создает сложные юридические ситуации. Например, если голосовые записи европейских или канадских субъектов хранятся в Соединенных Штатах, это означает, что они находятся в стране с иным уровнем защиты данных, чем та, откуда они поступили. Таким образом, для правоохранительных органов за пределами Соединенных Штатов процесс получения доступа к записям и данным становится особенно сложным. Это по-прежнему так, даже после принятия Закона о разъяснении использования данных за рубежом 2018 года, который был направлен на "улучшение процедур как для американских, так и для иностранных властей в получении доступа к данным, хранящимся у поставщиков услуг в контексте уголовных расследований".
Записанные данные с этих окружающих домашних устройств формируют важный источник данных для цифровых "я", которые глобально распределены и, где это возможно, продаются и контролируются коммерческими и политическими субъектами. Как отмечает Зубофф, "реальными клиентами капитализма наблюдения являются предприятия, которые торгуют на его рынках будущим поведением" (2019: 15). И именно это так называемое поведение отслеживается и прослеживается с момента нашего рождения. Как только наши рождения регистрируются и вводятся в базу данных, загорается маленькая цифровая искра, начинающая дробить наши личности по всей сетевой космологии, наши цифровые двойники поднимаются и спускаются через темную материю глобальной связи. Теневые персоны, движущиеся под звуки наблюдения - всегда записывая, никогда не разрешаясь.
Сочетая портативность с подключением к Интернету и виртуальным помощником, умные колонки созданы для того, чтобы вызывать пространственные трансгрессии как ощутимым, так и неощутимым образом. Тот факт, что их можно быстро перемещать из комнаты в комнату, с улицы в помещение, является одним из их самых сильных преимуществ. Их хоровое устройство - возможность объединять их в большей комнате для создания стереофонического "вездесущия" или разделять для игры отдельных партий в разных комнатах - также наполняет наши дома микрофонами, беспроводно подключенными к крупным корпорациям и правительствам.
Эта динамика умных технологий - то, что исполнительный председатель Google Эрик Шмидт в 2015 году назвал частью культурного сдвига, составляющего "исчезающий интернет" (Szalai 2015: онлайн). Соблазнительный цифровой аппарат умной колонки присоединяется к смартфону и другим устройствам, проанализированным в этом разделе, формируя дружелюбный "панакустикон" наблюдения. Дизайн и гладкие линии потребительской электроники маскируют внутренние механизмы постоянного прослушивания и наблюдения. Далее, ссылаясь на предпосылку эфемерных сетей, Шмидт еще в 2015 году прогнозировал, что "будет так много IP-адресов... так много устройств, датчиков, вещей, которые вы носите, вещей, с которыми вы взаимодействуете, что вы даже не будете этого чувствовать" (Szalai 2015: онлайн).
Все это звучит так привлекательно. Динамичные пространства, которые попадают под наше заклинание, каждая технология ждет инструкций. Но звуковое вездесущие умных колонок в комнатах наших домов, где мы хотим слушать музыку и задавать вопросы, также позволяет им отслеживать симфоническое устройство дома и его обитателей. То, как мы ведем себя, какой выбор делаем и какие роли играем, часто меняется за закрытыми дверями (Jansen et al. 2018).
Таким образом, информация, получаемая колонками, отличается от данных, собираемых телефонами, когда мы перемещаемся по миру в целом, со всеми его неизвестностями и турбулентностью опыта. Окруженные близкими и спектром потребительских выборов, мы, по большей части, чувствуем себя уверенно в наших жилищах и благодаря им. Относительная безопасность, которую мы чувствуем, находясь в наших жилищах, заставляет нас представлять домашнее наблюдение как процесс, который не является ни зловещим, ни угрожающим. В конце концов, колонки - это порталы к знаниям. Они сообщают нам температуру, новости и процентные ставки. Они также доставляют слуховое удовольствие. Отказ от личной информации кажется небольшой ценой за такие удобства. Отказ от конфиденциальности никогда не ощущался так хорошо или так легко.
Насколько мы используем музыку для озвучивания наших эмоций, настолько же мы используем ее для разграничения территории и пространства. Мы делаем это в частных и общественных местах. Когда мы слушаем музыку, мы раскрываем интимную информацию о себе, будь то друзьям, родственникам или тем, кто слушает удаленно. Для звуковых теоретиков Джонсона и Клунана "из всех элементов современного звукового ландшафта музыка является одной из самых инвазивных, поскольку, помимо базовой звучности, она проецирует тонко различимые маркеры социального различия, такие как вкус, класс, раса, возраст и пол" (2009: 163).
Транспортировка умной колонки в парк позволяет пользователям нарушать личные или коллективные границы. "Каждый раз, когда музыка используется для обозначения территории, себя или сообщества, она изначально используется для вторжения, маргинализации или уничтожения территории других индивидов или групп" (Johnson and Cloonan 2009: 4). В своем основополагающем труде "Культура и империализм" (1994) постколониальный критик Эдвард Саид утверждал, что мы никогда не находимся вне географии или за ее пределами. Это поучительно, учитывая нашу сложную ориентацию в постоянно меняющихся звуковых ландшафтах, к которым мы также никогда не относимся как к чему-то внешнему. Независимо от того, звучит ли музыка частным образом или публично, она помогает формировать идентичность и пространственное образование. Как таковые, наши подключенные электронные устройства переосмысливают нас как фигуры, колеблющиеся между состояниями. Тело как антенна, постоянно принимающее и передающее (Heys 2019: 4).
До глобального бума умных колонок волнообразная территориализация пространства была относительно простым делом. С появлением домашних технологий наблюдения динамика передачи и приема стала все более запутанной. Хотя непосредственные звуковые границы по-прежнему очерчиваются воспринимаемым образом, параллельное скрытое прослушивание создает удаленную спектральную картографию, которая находится вне слуха. Звуковые территории, нанесенные на карту по нашим отслеживаемым разговорам, вопросам и выборам, артикулируют новые социально-политические и социально-экономические категории: барометры, используемые для выявления снижающихся и зарождающихся моделей поведения, которые впоследствии наносятся на приобретение продуктов и услуг.
Погруженные в новые модели ассоциаций, основанные на данных, наши привычки, желания и тревоги усредняются, упаковываются и продаются тому, кто больше заплатит. В результате идентичность, проецируемая выбором музыки, больше не является простым уравнением. Теперь одновременно создается двойник данных или то, что Лиза Блэкман называет "теневым телом данных" (2019). Наше чувство пространственной идентичности не только ставится под сомнение и нарушается, но и полностью переписывается подключенными устройствами, такими как умные колонки.
Миры
Переход границы из мира "офлайн" в мир "онлайн" раньше требовал сознательного использования аппаратного обеспечения для доступа в Интернет путем инициирования последовательности коммутируемого доступа. Звук этой последовательности, называемый техниками "рукопожатием" (Peskoe-Yang 2022: online), выполнял процесс выхода в онлайн, используя тона, которые согласовывали "условия между удаленными машинами" (Peskoe-Yang 2022: online). Ранние пользователи Интернета знают, что занятие этого телефонного канала коммутируемым доступом исключало его использование в качестве телефона, и что любой, кто снимал трубку, встречал бы неприятные визги занятого модема. Умные колонки и домашние устройства IoT также используют голосовые команды, которые связывают офлайн-мир с онлайн, но делают это таким образом, что размывают, а не очерчивают эту границу. В отличие от неповторимых звуков последовательности коммутируемого доступа, человеческий голос "становится универсальным пультом управления реальностью" (Vlahos 2019: 4), который составляет естественный пользовательский интерфейс.
Еще один интерфейс, обойденный при нашем переходе в онлайн-мир, - клавиатура, которая требует от нас нажатия кнопок в упорядоченной последовательности, переводя наши импульсы в команды, понятные компьютеру. Технология умных колонок стремится понять основные звуки, которые объединяются, образуя слова и вопросы, для чего Siri на iPhone "делает выборку вашей речи 16 000 раз в секунду" (Vlahos 2019: 95). Ручной ввод 16 000 бит информации в секунду через клавиатуру был бы невозможен, но избыток информации, собираемой цифровыми помощниками под видом преобразования аналоговых импульсов в цифровые команды, не всегда приводит к точным или интуитивно понятным результатам. Данные, пересекающие границу, делают это из контекста сложного человеческого намерения в бинарный, коммерческий ландшафт. Антропоморфизация умных колонок как "помощников" означает усиление идеи лиминального пространства, где обитают виртуальные существа, такие как Alexa или Siri, вне поля зрения, но не вне слуха.
Первоначальная стратегия Siri по ответам на запросы потребителей и предоставлению соответствующей информации заключалась в соединении миров внутри миров, называемых "доменами". При выпуске в 2010 году, угадав намерение пользователя, Siri могла набирать номера в шести основных доменах: "рестораны, фильмы, события, погода, путешествия и локальный поиск" (Vlahos 2019: 30). По мере развития Siri количество доменов и связанных с ними агентов росло благодаря этой модульной архитектуре (Vlahos 2019). Увеличилось число агентов, предоставляющих информацию, как и количество повседневных потребительских объектов, подключенных к Интернету: число, которое "уже превышает число людей, использующих Интернет" (DeNardis 2020: 29). На каждого пользователя в реальном мире может приходиться несколько порталов в виртуальное, каждый из которых постоянно подключен, пока домашняя сеть функционирует.
Лора ДеНардис подчеркивает риски, связанные с нечеткими границами между офлайн и онлайн, в своей книге "Интернет во всем: свобода и безопасность в мире без выключателя" (2020). Она утверждает, что сбор данных, связанных с "обычной деятельностью в домах... может быть гораздо более инвазивным для конфиденциальности, чем наблюдение за электронной почтой, текстами, посещенными веб-сайтами и другим цифровым контентом через четкий портал экрана" (4). Умные колонки, которые всегда готовы вмешаться с желаемой информацией, также могут маскировать навязчивые политики, которые непрерывно записывают данные под видом улучшения услуг.
К началу 2000-х годов системы преобразования речи в текст, способные искать в огромных потоках данных в надежде выявить вражеские разговоры, стали относительно тривиальными задачами для разведывательных служб. Теперь избыточные преимущества этих технологий и логика автоматического тегирования, которые обеспечивали их эффективность, легли в основу служб персональных голосовых помощников через микрофоны, встроенные в умные колонки.
Некоторые технологии, такие как Apple Siri, которая была запущена на iPhone, но вскоре стала доступна в системах домашних колонок HomePod, изначально были созданы американским агентством DARPA для их программы "Персональный помощник, который учится" (PAL). Siri была коммерческим предложением DARPA 2007 года из программы, исследующей системы, которые могли бы распределять интеллект на более мелкие единицы и отдельных лиц для улучшения процессов принятия решений (DARPA 2024).
Уильям Танстолл-Педо, изобретатель технологии, которая в конечном итоге оказалась в диалоговом агенте Alexa (тогда называвшемся "EVI"), основывал свое изобретение на взаимодействиях, которые он наблюдал между военными и военизированными персонажами и компьютерными системами в научно-фантастических телесериалах, таких как "Блейк 7" (1978-81) и "Звездный путь: Оригинальный сериал" (1966-9). Отбросив милитаристский контекст отношений между человеком и машиной, которые он наблюдал в детстве, Танстолл-Педо объяснил, что его вдохновило нюансированное и натуралистичное взаимодействие между актерами и диалоговыми компьютерами, рассматривая их как представляющих "конечный пользовательский интерфейс" (Smith 2023: online).
Вернувшись на Землю, инструменты диалоговых агентов, такие как Dialogflow и IBM Watson, продемонстрировали свою изобретательность как технологии обработки естественного языка, но также выявили их хрупкость, когда дело дошло до прогнозирования намерения и смысла человеческой речи. Как описано Массимо Канонико и Луиджи Де Руссисом в их статье 2018 года, сравнивающей голосовые помощники, все они опирались на две основные концепции: "намерение" (intent) и "сущность" (entity). "Намерение" сопоставляло транскрибированную речь пользователя с одним из набора предопределенных действий, которые мог выполнить агент. "Сущности" были параметрами, извлеченными из речи, такими как название места или продукта, которые могли быть сопоставлены с предопределенными списками.
Например, пользователь спрашивает умную колонку: "Можешь включить Sophisticated Lady" Дюка Эллингтона?" Это вызвало бы намерение "воспроизвести песню" и извлекло бы сущности "название песни" и "имя исполнителя" для поиска в музыкальном каталоге перед воспроизведением найденного через API музыкального проигрывателя. Человек, использующий Dialogflow для разработки взаимодействий, вошел бы в веб-интерфейс, чтобы ввести части предполагаемого разговорного потока, состоящего из серии пользовательских вопросов, каждый из которых связан с потенциальными ответами. Ответы могли быть "вставлены непосредственно в веб-интерфейс или... предоставлены специальным серверным приложением через механизм веб-хука, включенный API DialogFlow" (Canonico and De Russis 2018: 111).
Из основных концепций, лежащих в основе этих инструментов, было ясно, что новые диалоговые агенты использовали словарную логику, разработанную в военных системах, таких как Echelon или SORM, для масштабирования фильтрации коммуникаций. Их основной функцией по-прежнему было грубое категоризирование разнообразных речевых паттернов в простые входные данные. Но теперь это должно было происходить как можно быстрее и, что более важно, в пределах слышимости пользователя.
Также стало очевидно, что голосовые взаимодействия, основанные на таких упрощенных типах информационной архитектуры, были очень подвержены ложным срабатываниям; помощник уверенно отвечал на вопросы, которые не были заданы, или возвращался к ответам по умолчанию, таким как "извините, я не понял вопрос". Магический охват этих технологий, когда-то защищенный эзотерической секретностью разведывательных сообществ, сокращался в суровых условиях массового рыночного спроса.
Задокументированные ошибки, а также очевидные ограничения взаимодействия помощников подрывали восприятие "умности" умной колонки и, в более широком смысле, того, что такие устройства воспринимаются как полезные и поддерживающие присутствия в доме. Ошеломляющие рыночные прогнозы могли казаться оправданными, учитывая, что персональные голосовые помощники десятилетиями использовались крупными разведывательными службами для минимизации сложности задач и решения ключевых аспектов национальной безопасности. Однако за пределами этих организаций они работали плохо.
К 2019 году, через полдесятилетия после запуска умной колонки Amazon Echo с ее фирменным чат-ботом Alexa, журналист в сфере электронной коммерции Ребекка Сентенс отметила, что только 3% голосовых приложений использовались повторно после первой недели использования (2019). При более чем 100 000 приложений не было ни одного "убийственного" приложения, кроме музыки и радио. Разветвленная сеть умных колонок с голосовым управлением, которые продавались как суперинтеллекты космических кораблей военного уровня, на самом деле использовались как посредники для новых гигантских поставщиков цифровой музыки или как вежливые предсказатели погоды и хронометристы.
Медийное изображение интимных отношений в шпионских и разведывательных сетях, как правило, фокусировалось на соблазнительных чарах так называемых оперативников-Джульетт: двойных агентов, чьи откровения об эмоциональной двуличности служат фольгой для романтических разочарований обычных мужчин-протагонистов - например, Веспер Линд для Джеймса Бонда в "Казино Рояль" (2006) и Клэр Фелпс для Итана Ханта в "Миссия невыполнима" (1996). Однако, как подчеркивается в Главе 5, шпионская фантастика не всегда отражает реальность. Хотя есть некоторые свидетельства того, что Советский Союз обучал отряд женщин для соблазнения высокопоставленных или тактически полезных военных целей (Morris 1996), гендерный фокус был связан с предполагаемым гетеросексуальным мужским желанием цели.
Однако в ГДР использование агентов-Ромео для установления отношений с целями с целью незаконного сбора информации от женщин было обычной практикой. И, по сути, использование мужских "медовых ловушек" не кажется специфичным для какой-либо конкретной разведывательной организации. Доказательства, представленные на слушаниях по делу о работе под прикрытием в Англии и Уэльсе, начавшихся в 2015 году, гласят, что с 1968 года по меньшей мере тридцать женщин стали жертвами мужчин-полицейских, работавших под прикрытием, которые начинали долгосрочные сексуальные интимные отношения с целью сбора разведданных (Kaufmann and Brander 2020).
Тем не менее, понятие медовой ловушки или "медоносной ловушки" как преимущественно женского метода, предполагающего использование соблазнения для получения привилегированного доступа к разведывательной цели, остается сексистским тропом в медийном воображении. Соответственно, голосовые ассистентские службы, размещенные в умных колонках, преимущественно разрабатывались для извлечения избыточных голосовых данных (Carr et al. 2019) от своих пользователей для улучшения проприетарных технологий преобразования речи в текст.
В соответствии со шпионским триллером о медовой ловушке, диалоговые агенты часто предстают в образе женских персонажей. Этот режим стратегического соблазнения лежит в основе названия отчета ЮНЕСКО о предвзятости голосовых помощников: "Я бы покраснела, если бы могла" (I’d Blush If I Could) (2019). Название относится к кокетливому ответу женского персонажа Siri от Apple на утверждение тестового пользователя "ты шлюха" (UNESCO 2019: 107). Исследования показывают, что пользователи голосовых помощников часто предпочитают голос противоположного пола, и отмечают, что их разработчики были и остаются преимущественно мужчинами.
Также было обнаружено, что функция и пол голосов коррелируют. Технология голосовых помощников от систем спутниковой навигации в автомобилях или голосовые службы, связанные с финансовыми операциями, где авторитет воспринимается как важный для функциональности, чаще всего использовали мужские голоса. Показательным примером такого гендерного подхода является то, что помощник Google, тем временем, был охарактеризован дизайнерами как молодая выпускница со степенью бакалавра истории искусств, которая однажды выиграла 100 000 долларов в детском телешоу (Hamilton 2018): знающая, культурная и увлеченная, но не занимающая позицию авторитета, которая могла бы оттолкнуть пользователя.
Голосовой помощник вышел на рынок после популярного изображения романтических отношений между женским диалоговым агентом по имени Саманта и ее пользователем в фильме Спайка Джонза "Она" (Her) 2013 года. Озвученная Скарлетт Йоханссон, которая в том же году была названа "самой сексуальной женщиной в мире" журналом Esquire (Chiarella 2015), фильм служит для искушения аудитории ее визуальным отсутствием. Вместо ее физического присутствия, звуковое влечение ее голоса подчеркивает разворачивающиеся отношения протагонистов. Фильм создает сочувственный портрет недавно разведенного Теодора (Хоакин Феникс) как уязвимого, обаятельного дурака. Для него все заканчивается плохо: Саманта, не ограниченная рамками одного тела или человеческого мозга, признается, что влюблена в сотни других пользователей одновременно.
Трагикомический финал "Она" изображает Теодора как преданного, но не своим синтетическим любовником, а скорее в целом напористой полиаморной технологией, вторгающейся в самые интимные аспекты его жизни. В своем обзоре рыночных и вымышленных фемботов Кейт Девин и Оливия Белтон выделяют еще одну повторяющуюся тему, которая информирует повествование Джонза относительно ошибочных генеративных технологий. Они предполагают, что, хотя повествования о женских ИИ часто начинаются с фантазии об идеальной женщине, они обычно движимы страхом, что и технология, и женщины "выйдут из-под мужского контроля" через технокультурный "сбой" (Devlin and Belton 2020: 360). Такие повествования приводят к проблематичным выводам и отвлекают нас от менее приятного повествования о неудержимом мужском желании: изображении полного контроля над любовником, сконструированным в соответствии с точными романтическими и сексуальными спецификациями "пользователя".
Сексуализирующий и романтизирующий эффект женских голосовых помощников очевиден. Для ИИ-помощников, таких как Microsoft Cortana, изначально сексуализированный женский персонаж из медиафраншизы Halo, большая часть первоначальных разговоров пользователей с ним была связана с его сексуальной жизнью. Количественное исследование, проведенное Robin Labs, показало, что по крайней мере 5% голосовых взаимодействий были "однозначно сексуально откровенными" (UNESCO 2019: 108). Через пять лет после запуска Amazon сообщила, что более 1 миллиона пользователей просили бота Alexa выйти за них замуж, причем один обзор Alexa на сайте Amazon описывал его как "идеального супруга" (Leskin 2018: online).
Введение в дом слушателя-динамика, который является подчиненным и не осуждающим, но также, по-видимому, сексуально и эмоционально доступным и терпимым к мизогинистским оскорблениям, делает его гендерный голос и двусмысленные ответы идеальным камуфляжем для сбора голосовых данных. Кремниевая долина эффективно использовала раздражающие повествования со всеми их хищническими драйверами со звуковых сцен Голливуда, примерно в 350 милях к югу, и вписала своих ИИ-помощников в корсетированные нормы (чего мы надеялись) ушедшей эпохи. Интимность с умной колонкой поощряется, но только если последующие "сладкие речи" могут быть уловлены в пределах досягаемости микрофона.
Голосовая печать - это процесс биометрического анализа данных, который распознает уникальные вокальные подписи. Это функция звуковой безопасности, аналогичная распознаванию лиц, встроенная в такие технологии, как умные колонки, чтобы гарантировать, что "злоумышленники" не смогут получить доступ к неавторизованному оборудованию, программному обеспечению или данным. Используя машинное обучение, процесс включает процедуру, называемую "извлечением признаков". Уменьшая шум в речевом импульсе и данные на этапе распознавания, переменные характеристики в речевом сигнале становятся более точными.
Это, в свою очередь, повышает надежность и улучшает анализ данных, что полезно при прогнозировании закономерностей или тенденций (Li and Zhang 2021). Сопоставляя личные характеристики из ряда голосовых образцов, сохраняется "универсальная фоновая модель" (Universal Background Model) (Chu, Povey and Varadarajan 2008), чтобы будущие голосовые образцы могли быть сравнены с ней и либо подтверждены, либо отклонены. Таким образом, голос формируется в физическом теле. При произнесении он становится волновыми формами, которые затем захватываются и преобразуются в структуру данных - биометрическая алхимия.
Иногда путаемая с распознаванием речи, голосовая печать имеет одно ключевое отличие. В то время как функциональность распознавания речи заключается в ее способности определять, что говорится, голосовая печать устанавливает, кто это сказал. Определение личности пользователя означает, что голосовая печать предлагает более стабильный пользовательский опыт, поскольку она не зависит от легко перехватываемых паролей или SMS-сообщений. Как показывают наши взаимодействия с умными колонками, общение с машинами, чтобы оживить их, стало глобализированным опытом за удивительно короткое время. Антропоморфизация умных устройств, наряду со способом взаимодействия с ними, имеет оттенок неизбежности.
Техно-анимизм - культура проецирования человеческих характеристик и ценностей на машины и в них - стала настолько нормализованной, что взаимодействие с технологическими устройствами с помощью кнопок, циферблатов или переключателей кажется рудиментарным или даже неестественным.
Тем не менее, процесс голосовой печати оказывается в гонке вооружений (или артикуляции) против тех, кто разрабатывает методы голосового мошенничества - от относительно простых процессов воспроизведения голоса до более сложных голосовых дипфейков, генерируемых ИИ. Типичным ответом отрасли на такие опасности является пример NUANCE AI Solutions и их безвредный ответ на такие проблемы. Они уверяют нас, что их "ученые-лингвисты постоянно совершенствуют наши голосовые алгоритмы для борьбы с этими современными угрозами" (NUANCE 2024: online).
Достоверность голоса и то, как его можно имитировать, может определить, как мы будем получать доступ к умным устройствам в будущем. Техническая информация со страницы Gatekeeper веб-сайта NUANCE показывает, что они "анализируют голос каждого клиента по миллионам параметров".
Детализированный до такой степени, что каждый голос атомизируется, его молекулярные звуковые компоненты идентифицируются и рассеиваются, как миниатюрный большой взрыв. Быстрый рост биометрической аутентификации предполагает, что наши тела и их созвездия мультисенсорных атрибутов будут продолжать тайно взрываться, подобно замедленному концу фильма Микеланджело Антониони "Забриски Пойнт" (1970). Здесь бытовая техника тупо взрывается, вязкое распад разъединяет соматические и материальные системы зависимостей, ритмов и потоков.
По мере того как технологии все более изощренными и замысловатыми способами дистанционно исследуют нашу анатомию, возникает тенденция к постепенному отождествлению себя с атомистическими представлениями о личности. Учитывая эту динамику соматического "живого кодирования", есть нечто едва ироничное в надвигающемся давлении необходимости убеждать машины в нашем человеческом статусе, чтобы они могли работать с нами и для нас. Логика подсказывает, что чем больше мы антропоморфизируем машины, тем меньше нам нужно становиться роботами для взаимодействия с ними. Однако также кажется, что по мере того, как машины создаются более человечными, люди вынуждены адаптироваться к возникающим требованиям машин.
Эти зарождающиеся отношения, касающиеся звуковых технологий и их кривых обучения, ощутимы уже некоторое время. В 2018 году стало известно, что "HM Revenue & Customs привлек около 6,7 миллиона человек к своей службе голосовой идентификации (или "голосовой ID"), в то время как HSBC сообщает, что более 10 000 человек регистрируются каждую неделю" (Jones 2018: online). В 2021 году журналисты изучили политику конфиденциальности TikTok в США. Особое внимание было уделено разделу "Информация, которую мы собираем автоматически" и его показательному подразделу "Информация об изображении и аудио". В нем говорилось, что TikTok наделил себя правом собирать биометрические данные, не предоставляя дальнейшей информации о том, как они могут быть использованы или кому могут быть переданы (McCluskey 2021: online).
По мнению медиатеоретика Мэтью Фуллера, "голос может убить. Голос может уничтожить. Голос может быть сконструирован так, чтобы вырваться из разорванного, но стойкого тела" (2005: 31). Голос также может переопределить физическую структуру тела и оркестровать его перераспределение по статистической коже из нулей и единиц.
Бинарные протезы натирают дигитально-дермальные интерфейсы. Фантомные конечности посылают сигналы отсутствующей физичности в пространства, где раньше властвовала плоть. В процессе обратной сонификации возникают изысканные трупы в виде волн, их черты передаются через датаскейпы. Они обретают собственный голос, поскольку алгоритмические агентства начинают представлять свои интерсекциональные идентичности: атрибуты, которые помогут прогнозировать будущие расходы и кредитные рейтинги. Вентрилокистская сущность голосового отпечатка перекалибруется, поскольку наши цифровые двойники транслируют спектральный интеллект в уши дата-брокеров.
Аудио технологии имеют богатую историю ассоциаций с передачей и записью потусторонних присутствий. Джулиан Хенрикс отмечает, например, что "в своей работе "Граммофон, фильм, пишущая машинка" Фридрих Киттлер приводит увлекательный рассказ о том, как первое применение фонографической записи голоса заключалось в прослушивании буквально бестелесных голосов мертвых" (2003: 461). Голосовая печать отличается тем, что она фиксирует голоса живых и имплантирует их в новую развивающуюся виртуальную анатомию - бестелесное тело данных - цифровую форму вентрилокизма, которая модулирует уравнение живых и мертвых.
Подобно пылесосу "Roomba" с его "глазками" и положением для сна у подножия кровати рядом с семейной собакой (Sitrin 2016: online), умные колонки имеют свое отведенное место, интерактивные расписания и наделены аффективными отношениями в рамках домохозяйства. В 2016 году Кейт Дарлинг из MIT Media Lab предупреждала, что нам нужно начать думать о "странных новых отношениях", которые у нас складываются с этими автономными объектами, с которыми мы "биологически связаны" (Sitrin 2016: online). Связь, о которой говорит Дарлинг, касается тенденции нашего мозга приписывать человеческие характеристики автономным объектам, в отличие от нашего отношения к смартфонам, которые являются "выражением нас самих", по словам генерального директора "iRobot", производителя Roomba (Sitrin 2016: online).
Мифические основы анимации неодушевленных предметов уходят корнями в доисторическую эпоху бытовой техники, в тысячелетнюю традицию высекания камня в форме живых существ. Инвестируя в эти формы, фантазия о движении или речи была "неизбежной возможностью, концепцией настолько базовой, что мы едва ли можем назвать ее метафорой" (Gross 1992: xv). Анимация компаньонских объектов посредством технологий включает их в динамику человеческих отношений, особенно благодаря их дизайну в качестве персонифицированных помощников с голосами и личностями. Возникающие сходства и конфликты между нами и этими сетевыми соседями требуют рассмотрения уровней защиты, которые должны окружать обычные голосовые обмены в доме.
В то время как статуи, высеченные в человеческом рельефе, являются живыми формами без голоса, умные колонки - это безликие камни, которые могут говорить. И, как статуи, которые отличаются от плоских картин тем, что они "занимают пространство тел, конкурируют с телами за это пространство, делят один и тот же свет и атмосферу" (Gross 1992: 17), умные колонки занимают иное место в доме, чем их экранные и оконные аналоги, которые также связывают нас с цифровой эфиром. Как бы мы ни воспринимали умные колонки - как домашних животных, слуг, членов семьи или даже нежелательных слушателей, установленных без согласия, - их верность в конечном итоге принадлежит их производителю, а не сожителям. Как и в случае с большинством цифровых коммуникаций, доступных потребителям, пользователи не имеют возможности узнать, ведется ли бесшумная запись. Отношения между поставщиком услуг и абонентом основаны на доверии, и весь контроль находится в руках поставщика услуг. (Petersen 2013: 135)
Эволюционное преимущество, которым пользуются домашние колонки, способствует дальнейшему совершенствованию алгоритмов профилирования, которые "здесь, чтобы узнать, кто мы, через информацию" (Silverman 2015: 320). Это динамика, которую литературный критик Джейкоб Сильверман называет "инфантилизирующей", поскольку "мы должны сдаться и предоставить им больше личных данных, чтобы они могли нам помочь" (Silverman 2015: 320). Но технологический прогресс всегда стремился создавать машины, которые "выполняют человеческие функции", "обеспечивают связь, расчеты, уход и компанию" (Slade 2012: 9), так как же нам провести черту между выполнением человеческих функций, которые улучшают нашу жизнь, и теми, которые приводят нас к вокальной паранойе в наших собственных домах?
Годы компромиссов между "технологиями и конфиденциальностью" показали нам, что пользователи, как правило, не задумываются, рассматривая "удобство против риска". Это ставит вопрос: как мы должны судить о верности цифрового помощника, чьи "личностные черты" разработаны и протестированы аналогично другим аспектам пользовательского интерфейса? Во время презентации Siri на Apple Town Hall в 2016 году дизайнер iPhone OS Скотт Форсталл спросил Siri: "Кто ты?", на что она ответила: "Я скромный личный помощник". Этот слой человекоподобного выражения, а также положение умной колонки как сущности в доме, на которую мы можем проецировать человеческие состояния и характеристики, такие как одиночество и доверие, также открывают возможность антропоморфизированного предательства. Если, как утверждал римский поэт Гораций, верность была сестрой справедливости, то теперь она сменила семейное положение, заняв совершенно иное место в наших умных жилищах. Сегодня верность скорее является матерью обмана.
ГЛАВА 11 УМНЫЕ ИГРУШКИ
Этот раздел начался с главы о смартфонах - мобильных устройствах наблюдения, перемещающихся между домом и внешним миром. Затем последовали умные колонки, чье домашнее расположение переопределило интимность и разрешение в средах, ранее считавшихся недоступными для удаленных подслушивающих устройств. Эта глава рассматривает следующий интрузивный шаг, предпринятый подключенными устройствами, когда они раздвигают границы конфиденциальности и невинности в форме Интернета вещей (IoT) или умных игрушек. Для компаний, жаждущих данных, игрушки представляют собой умное вторжение в пространства и взаимодействия, которые традиционно были защищены и считались безопасными местами для игр и самовыражения без каких-либо последствий.
Умные игрушки создаются для обучения, развития и развлечения детей. Они отличаются от обычных игрушек тем, что в их структуру встроены датчики и программное обеспечение, позволяющие осуществлять индивидуальные персонализированные взаимодействия. Подключаясь к Интернету через Bluetooth или Wi-Fi, они могут собирать и обмениваться информацией для документирования и улучшения интерактивных обменов. Что касается архивирования таких данных, компании могут делать это только в том случае, если они соблюдают территориальные нормы и законы, касающиеся защиты цифровой среды для детей. К ним относятся американский Закон о защите конфиденциальности детей в Интернете (COPPA) 1998 года, европейское Общее положение о защите данных (GDPR) 2018 года и британский Детский кодекс (Children’s Code) 2021 года (Johnson 2021).
До пандемии COVID-19 Китай был доминирующим производственным центром для умных игрушек, занимая 80% мирового рынка. После COVID-19 наблюдается заметный сдвиг. Индия и Вьетнам стали крупными игроками, а правительство Индии с оптимизмом прогнозирует, что оно стремится стать сердцем мировой индустрии игрушек (Arizton 2020). Бурно развивающаяся область в технологическом секторе, рынок умных игрушек стимулируется растущим глобальным интернет-соединением, улучшенными API и внедрением искусственного интеллекта, разработанного для создания все более персонализированных взаимодействий для детей, которые с ним взаимодействуют.
Глобальный размер рынка в 12,94 миллиарда долларов в 2023 году демонстрирует уровень уверенности и инвестиций в сектор умных игрушек, но прогнозируемая цифра в 37,47 миллиарда долларов к 2030 году дает реальное представление о восходящей траектории рынка (Maximizer Market Research 2024: online). Основная проблема роста рынка игрушек IoT заключается в их подключении к облаку и уязвимости к взлому, поскольку они становятся новыми векторами для кибератак. Понятно, что родители и опекуны детей обеспокоены тем, что их подопечные записываются, а их данные незаконно передаются. Это приводит к тому, что решения о покупке часто формируются вокруг вопросов доверия и "этического" положения бренда.
Несмотря на сомнения, умные игрушки стали символом доверия, которое мы оказываем технологиям в предоставлении развивающимся мозгам новых знаний. Это отражается в ассортименте игрушек, в которые встроены новые технологии. Популярные устройства включают: роботизированные игрушки (на основе фильмов, игрушки-роботы-питомцы и образовательные роботизированные игрушки); устройства дополненной/виртуальной реальности и интерактивные устройства (гонки в VR, шутеры и приключенческие игры); и образовательные игрушки. Особым успехом пользуются игрушки для обучения науке, технологиям, инженерии и математике (STEM), такие как "JotBot the Drawing and Coding Robot" от "VTech", отражающие текущий акцент на этих предметных областях в образовательных системах. Между тем, игрушки со встроенным ИИ, такие как "Smart Teddy" от "Mishka AI", раздвигают границы взаимодействия и самостоятельности в сфере электронных игр.
В 2015 году самые продаваемые игрушки, такие как кукла "Hello Barbie" от Mattel, были предвестниками грядущего (Vlahos 2015). Кукла, работающая на базе калифорнийской ИИ-компании Toytalk, использовала распознавание речи, что было одновременно новаторским и облачным. Основанная на достижениях Amazon Alexa и Apple Siri, Hello Barbie использует обработку естественного языка (NLP) для выбора подходящих ответов на вопросы и общие разговорные запросы. Сегодня это облачное решение стало нормой, а видимая часть процесса - звуковой интерфейс - продолжает оставаться значимой сенсорной особенностью, по которой мы регулярно оцениваем прогресс игрушек.
Акцент на самостоятельности голоса и звуковом векторе, который он пересекает, ярко и четко представлен на странице сайта Robosen, посвященной их роботизированной игрушке "Базз Лайтер":
"Интеллектуальная система разговора Robosen оживляет Базза Лайтера, обеспечивая распознавание речи и молниеносные ответы. Легко общайтесь с ним с помощью технологии распознавания неоднозначной речи и семантики, без необходимости запоминать конкретные команды для беспрецедентного иммерсивного интерактивного опыта. Независимо от того, насколько напряженным становится действие, он никогда не останется без слов!" (Robosen 2024: online)
Если есть что-то, о чем нам не стоит беспокоиться в будущем, так это о том, что мы останемся без слов - письменных, устных, неизменных. У нас есть все виды слов в любом стиле и на любом языке, генерируемые ИИ, который сочиняет молниеносные ответы на наши запросы, вопросы и наблюдения. Однако именно сонификация слов приводит в движение механизмы привязанности, поскольку сочетание интонации, высоты тона и каденции создает вокруг них звуковое тело.
Игрушки IoT вызывают эти волнообразные анатомии и передают их через игру. Именно эти колеблющиеся формы со всеми их соблазнительными, меняющими форму атрибутами рассматриваются в последнем разделе книги; четыре главы исследуют возникающее поведение вокруг эмоциональной близости, чтобы лучше понять, как такие формы близости цифровым образом перерабатываются для удовлетворения эмоциональных потребностей взрослых.
Разница между кроликом, набитым ватой, и кроликом, оснащенным датчиками для записи паттернов игры, не сразу очевидна для ребенка-владельца.
Мифы об очарованных объектах и фигурах, которые приносят подарки или обменивают зубы на деньги, могут быть связаны с "магическими" возможностями игрушки IoT, которая отвечает персонализированными сообщениями и использует данные о ребенке для укрепления эмоциональной связи. Помимо системы обратной связи микрофона и динамика говорящей куклы, IoT в целом теперь использует ряд различных типов датчиков, которые обнаруживают "свет, звук, температуру, магнитные поля, движение, влажность, тактильное давление, гравитацию, электрические поля, химические вещества и многое другое" (Greengard 2021: 65). С точки зрения конфиденциальности, это означает, что любые данные, сгенерированные человеком и связанные с этими датчиками, являются вектором потенциально конфиденциальной информации, которая требует либо защиты от сбора, либо информированного согласия на ее передачу.
Дети знакомятся с концепцией конфиденциальности в доме, усваивая нормы, касающиеся личного пространства, раскрываемых или скрываемых деталей и телесного любопытства. Изучая такие границы, как закрытая дверь, неприкосновенные личные вещи или напоминание о невежливости подслушивания, дети формируют представление о том, на какую конфиденциальность они имеют право, на фоне усмотрения своих родителей, опекунов и членов семьи. Регулярная практика совместного проживания в одной комнате с братом или сестрой, или суровые наказания, такие как снятие двери детской комнаты, могут повлиять на ожидания конфиденциальности в других аспектах жизни и социальных ситуациях.
Дети, как демографическая группа, представляют собой "особенно маргинализированное и уязвимое население, подверженное высокому уровню бедности и неравенства, при этом зависящее от взрослых в отстаивании своих интересов и формировании своего опыта" (Ito et al. 2023: 3). Развивающийся мозг, а также зависимость от факторов окружающей среды для определения ожиданий означают, что дети не обладают врожденной предрасположенностью к пониманию вопросов конфиденциальности в Интернете. В своем введении к "Алгоритмическим правам и защите детей" редакторы цитируют ученых, изучающих детство, и их выводы о том, как "взрослые склонны рассматривать детей как "становящихся", а не как полных "существ", настаивая на отложенном удовлетворении и подготовке к будущему взрослых" (Ito et al. 2023: 8). Опекунское отношение к уязвимым группам населения считается нормальным (например, к заключенным, маргинализированным этническим группам и людям с ограниченными возможностями). Однако уязвимые группы могут не иметь разумной возможности дать согласие на участие в экономической деятельности, и эта возможность может быть передана контролирующей стороне, которая часто получает выгоду. Точно так же, как согласие родителя на политику конфиденциальности в отношении игрушки IoT не гарантирует, что политика не нанесет вреда ребенку, передача согласия от уязвимой группы часто может выглядеть как форма защиты, когда на самом деле это является усилением участия в капиталистической экономике.
В 1990 году ООН ратифицировала "Конвенцию о правах ребенка", в статье 16 которой было заявлено: "Ни один ребенок не должен подвергаться произвольному или незаконному вмешательству в его или ее личную жизнь" (ООН 1989: online). Термины "произвольный" и "незаконный" оказываются расплывчатыми перед лицом натиска новых технологий и вторжения правительств в частную жизнь их собственных граждан. В аналитической записке Международного союза электросвязи (МСЭ) 2021 года подчеркивалась важность расширения справедливого доступа после пандемии COVID-19, во время которой более миллиарда детей остались без очного школьного образования, и отмечалось, что, хотя "многие дети выходят в Интернет впервые, многие другие остаются вне сети и лишены возможностей, которые Интернет предлагает детям для обучения, игр, общения и взаимодействия" (ITU 2021: 3).
Игрушки IoT не только дороже, но и опираются на инфраструктуру доступа, которая является продолжением других форм глобального неравенства. В этом контексте опасения по поводу зловещего слоя инвазивного наблюдения противоречат миссии по предоставлению беднейшим слоям детей справедливого доступа к большему объему информации, развлечений и образовательных ресурсов. Подобно так называемым клик-рэп-соглашениям, описанным Шошаной Зубофф (2019: 31), которые запутывают пользователей в схемах данных просто при покупке телефона или нажатии на веб-страницу, предоставление большего доступа детей к цифровым инструментам автоматически расширяет охват наблюдения на них.
Таким образом, повышение равенства в доступе к цифровым технологиям, особенно к наиболее желанным "умным объектам", таким как игрушки IoT, увеличивает уязвимость для молодых слоев населения, которые и так нуждаются в большей защите. Игра по своей природе является деятельностью с низкими ставками, которой дети должны заниматься, "зная, что их ошибки не будут записаны, тем более использованы против них" (Véliz 2020: 156). Если есть надежда, что дети вырастут во взрослых, которые защищают свою собственную конфиденциальность и поддерживают право других на нее, то раннее знакомство с игрушками, способными записывать эфемерную природу игры, представляет собой сложный набор обстоятельств, из которых и через которые можно развиваться. Сегодня "Игрушки R’ не Мы, они Записывают Нас".
Нарушение
В январе 2018 года гонконгская компания Vtech была оштрафована Федеральной торговой комиссией США на 650 000 долларов за утечку данных в 2015 году (Federal Trade Commission 2018: online). Приложение "Kid Connect", которое входило в комплект многих электронных игрушек Vtech, было разработано для сбора данных, но делало это без согласия родителей. Американское законодательное тело COPPA требует, чтобы производители игрушек IoT получали согласие родителей на сбор данных об их взаимодействии с интернет-подключенными устройствами (Federal Trade Commission 2018). Через Kid Connect имена, адреса и даже фотографии детей стали доступны хакерам.
Через два года после утечки данных VTech компания "Spiral Toys" также столкнулась с юридическими проблемами, связанными с их "CloudPets". Более 800 000 владельцев игрушки имели свои личные записи и аудиозаписи, хранящиеся в небезопасной базе данных, к которой впоследствии получили доступ хакеры. Функциональность CloudPets позволяла удаленным родственникам оставлять сообщения на игрушках через мобильный телефон, а дети могли отвечать (Hern 2017). Миллионы записей хранились Spiral Toys на Amazon Web Services - звуковом хранилище незащищенных разговоров, которое было нарушено из-за отсутствия решений, основанных на безопасности.
В первые годы существования подключенных игрушек агрегированный звуковой ландшафт был полон диссонанса и обратной связи. Общественное доверие было подорвано инцидентами с Vtech и Spiral Toys, но самый драматичный случай "взбунтовавшейся" куклы происходил в другом месте. В Германии регулирующий орган - Федеральное сетевое агентство - признал известную умную игрушку "незаконным шпионским аппаратом". Агентство проинформировало родителей, владеющих куклой, о необходимости ее уничтожить, поскольку она содержала скрытое устройство наблюдения, нарушающее немецкий Закон о телекоммуникациях (BBC 2017a: online).
Произведено компанией ‘Genesis Toys’, кукла о которой идет речь, называлась ‘My Friend Cayla’, и в 2017 году она помогла стать пионером в области распознавания речи для идентификации детских голосов, при этом Cayla отвечала на вопросы благодаря своему интернет-соединению. Однако возникли споры, когда было обнаружено, что хакеры могут слышать и видеть все, что делают дети, через встроенный микрофон и камеру игрушки (Frenkel 2017: online). Демонизация цифровых кукол и игрушек была в самом разгаре.
Это представление о цифровой слежке как о форме присвоения бытовых предметов, как о коварной силе, постоянно нарушающей социальные и личные границы, весьма убедительно. Учитывая ее повсеместность, даже на самых ранних этапах человеческого развития, она становится непримечательным присвоением, и в этом кроется ее обыденная сила. Слежка является частью всего, что мы делаем и говорим, вплоть до разговоров с нашими детьми. Это присвоение цифрового мира; не только внутреннего мира тела через удаленные медицинские технологии или внешнего тела через умные колонки, но присвоение всех отношений и процессов, которые могут генерировать данные.
Вокальные обмены, наряду с рядом других векторов данных, таких как местоположение, перемещения, выбор браузера и внутренние статистические данные организма, превращают наших детей в созвездия данных. Будь то звуковая активность или иное, данные раскрывают спектр повествований и моделей поведения, которые, учитывая их масштаб, трудно или маловероятно воспринять. В результате, криминалистические модели каждого из наших колеблющихся тел данных и их окружения оцениваются и картируются таким образом, который переосмысливает городское и цифровое пространство и, что более важно, усиливает способы их проникновения и нарушения границ друг друга.
Не довольствуясь тем, что они существуют исключительно в цифровой сфере, цифровые призраки, идущие в ногу с детьми, стали гибридными сущностями. Они одержимы не столько статистикой, сколько данными, как тела, одержимые данными. К тому времени, когда ребенку исполняется три или четыре года, собирается 5 миллионов точек данных, и этот объем данных "увеличивается до семидесяти двух миллионов точек данных до достижения ребенком 13 лет" (Holloway 2019: 29).
Такие исследования указывают на то, что дети являются как источниками данных, так и потребителями в экономике больших данных. Взаимодействуя с умными игрушками, они производят данные и впоследствии им присваивается экономическая "ценность". Это скрытый капитализм в полном разгаре, поскольку он неустанно ассимилирует наименее вероятные виды деятельности, устройства и лиц в транзакционные товары. Донелл Холлоуэй точно оценивает такую динамику, когда предполагает, что "связь детей с Интернетом через их тела, игры, обучение и социальные взаимодействия еще больше усиливает возвращение детей в экономику как в качестве экономических объектов, так и субъектов" (2019: 28).
Подключая юных к старым экономическим структурам, игрушки стали композиторами, одержимыми силой оценивать домашний фронт звуковой слежки и сбора данных. Куклы, одержимые коварными духами и оккультными сущностями, являются обычным явлением в западной культуре и за ее пределами, особенно с появлением электронных средств массовой информации и механизированной автоматизации. "В двадцатом веке жуткие куклы стали более активно кровожадными, поскольку кинематографическая технология превратила безопасно неодушевленное в опасно ожившее" (McRobbie 2015: online).
В двадцать первом веке умные игрушки, такие как куклы My Friend Cayla, менее откровенно гротескны, чем их экранные предшественники. Вместо этого они были наделены более эмбиентной чудовищностью: современные игрушечные демоны кино были изгнаны духами слежки.
Наступает новая эра инвазивного телесного ужаса. Это не нарушение кожного интерфейса таинственными технологическими аппаратами в фильмах, таких как "Опасные игры" Дэвида Кроненберга (2022), и не сияющая мутация "Акиры" Кацухиро Отомо (1988). Это транзакционное тело, трансформирующееся между цифровым и скелетным состояниями через ужас бесконечного соединения.
В качестве более доброжелательной будущей модели для умных игрушек легко представить, что целью дизайнеров будет вымышленная реальность "Истории игрушек" (1995). Вместо жутких проблесков тайно убийственного нежити в говорящей кукле Чаки из "Детских игр" Тома Холланда (1988) (нарратологическая антитеза "Истории игрушек"), игрушки в мире "Истории игрушек" превыше всего ценят игру и своих детей. Они могут говорить и двигаться, как разумные существа, с внутренним миром, похожим на мир людей, с которыми они живут.
Самое главное, они не одержимы. Они являются подлинными персонажами, которыми их дети представляют их во время игры. Добавьте к этой динамике несколько узнаваемых недостатков, а также пару увлекательных сюжетных линий, чтобы заземлить их, и прежде чем вы это заметите, будет отмечено достаточно галочек, чтобы отнести это к формату "семейная комедия". Однако, как отмечается в эссе Джеки Стейси и Люси Сачман 2012 года "Анимация и автоматизация", "долг и удовольствие" всех игрушек - "играть неподвижно" во время "творческих игр" ребенка (Stacey and Suchman 2012: 2).
Игрушки из "Истории игрушек" успокаивающе "глупы" в мире детей, в том смысле, что они не являются технологически "умными". Хотя некоторые из них обладают записанными голосами в этом мире, они ограничены слоганами и коронными фразами, подходящими для франшизы ("К бесконечности и дальше!"), а в случае с куклой Вуди - выдвижным шнуром, который, кажется, символизирует знакомую, неосознанно повторяющуюся игрушечную технологию.
Только в мире за пределами сенсорного восприятия ребенка сообщество игрушек оживает, взаимодействуя друг с другом и прислушиваясь к детям и их опекунам. Что делает историю трогательной, а не ужасающей, так это то, что их усилия по наблюдению почти исключительно мотивированы их заботой и беспокойством, связанными с сохранением их заветного статуса игрушки.
Игрушки поддерживают строгий самоналоженный барьер между своим собственным общинным миром и миром, сосредоточенным вокруг детской игры. Это потому, что притворство может происходить только в том случае, если "эмоциональный и физический труд игрушек… остается скрытым от их владельцев" (Stacey and Suchman 2012: 29). Подобно секретным службам, действующим в Великобритании и во всем мире (см., например, главу 6), игрушки тайно следят за своими пользователями (как будто их нет вовсе). Они слушают и смотрят как из чувства заботы о своих подопечных, так и из-за беспокойства, связанного с их постоянной полезностью.
Именно способность игрушки быть манипулируемой и наделенной голосом во время игры придает ей большое значение для ребенка (Winnicott 2005).
Именно ограничения игрушки как промежуточного звена между психомагической реальностью и внешней объективной реальностью делают ее заветной. В этом смысле сообщество игрушек слушает из-за границы инертно-объектного технического мира, чтобы гарантировать, что детская магия, проявляющаяся в них, не перегрузит его и не разрушит функцию игры. Они существуют в латентном пространстве до и после игры, которое не ограничено материальным реализмом.
Магическая реальность, как отмечает философ Федерико Кампанья, не является частью технической реальности, а скорее действует как "альтернативная системная реальность", существующая "параллельно нашему материальному миру, пусть и невидимо" (Campagna 2018: 4) (и неслышно). Однако всплеск новых передовых аниматронных игрушек, кажется, нарушает границу между магией и технологией в противоположном направлении. Убедительным примером может служить "Обнимающийся медведь", испытанный в Детской больнице Бостона.
Хотя в литературе он назван "социальным роботом" (Logan et al. 2019), детям он был представлен как игрушка. Он мог разговаривать с юными пациентами, используя прототип метода "Волшебник страны Оз", когда эксперт говорил через динамик медведя и аниматронически отвечал пациентам. Хотя результаты испытаний были положительными, а цели проекта, несомненно, были важны и стоящие, очевидно, что игрушка использовалась как инструмент для оказания помощи, а не как предмет для игры.
Поскольку мир игры становится оккупированной территорией, на которую вторгаются новые технологические реалии, аспекты его магии попадают под контроль мировоззрения технологий. Согласно Кампанье, такая перспектива ценит инструментализм и этос труда (а не игры) и всегда действует на службе конкретных политических, экономических или религиозных систем (Campagna 2018: 24-5).
В этом смысле технология ИИ становится частью экспансионистского авангарда, присваивая игру для продвижения целей капитализма слежки. Слоган фильма "Детские игры" гласит: "В детских играх нет ничего невинного". Его смысл кажется все более пророческим относительно того, как игрушки стали одержимы повестками дня цифровых технологий.
Дополнение игрушки возможностью подключения и расширенными возможностями взаимодействия является как маркетинговым приемом, так и поистине захватывающей вехой в эволюции игры. В посте Всемирного экономического форума, в рамках их "Глобального саммита по управлению технологиями" в 2021 году, утверждалось, что "умные игрушки дают огромные обещания детям", ссылаясь на их способность "наблюдать, слушать и учиться" у них (Bergeson and Firth-Butterfield 2021: online) как на чрезвычайно полезную.
Публично заявленное согласие производителей игрушек и политиков о том, что игрушки IoT должны предлагать расширенную настройку и образовательные возможности без вредоносных практик с данными, не учитывает тенденцию технологий к использованию в целях, отличных от первоначально задуманных. Трудно предсказать как эволюцию игрушек IoT, так и то, как элементы их технологий, дизайна и интеграции в дома и школы повлияют на будущие поколения. Примеры из недавней истории показывают, что благородные намерения в отношении детей и подключения подвержены тому же "этическому загрязнению" коммерческими интересами, что и любой рынок, ориентированный на взрослых.
В 1990-х годах появление Интернета в школах описывалось оптимистичной риторикой. Многочисленные прогнозы гласили, что студенты неизбежно станут "квалифицированными технопредпринимателями" завтрашнего дня (Shaw 1998: C9), как и предложение о "роли ребенка как пользователя компьютера" (Steeves 2010: 87). С появлением умных игрушек и EdTech, использующих цифровые сети, уровень технологий, обладающих встроенными возможностями для мониторинга взаимодействий, также соответственно увеличился в этих государственно финансируемых учреждениях.
В 2023 году Американский союз гражданских свобод сообщил, что 87 процентов опрошенных учащихся в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет "заявили, что их школы используют технологии наблюдения для мониторинга их поведения - большинство сообщало о множественных мерах наблюдения" (ACLU 2023: 10). Мониторинг электронной почты и социальных сетей, программный мониторинг, камеры распознавания лиц и сканеры отпечатков пальцев - вот некоторые из мер, используемых школами в Соединенных Штатах, все под предлогом безопасности. Появление индустрии наблюдения EdTech, вероятно, не было учтено во время некритического празднования "способности ребенка к интерактивным медиа" (Steeves 2010: 87).
Меры, такие как сканирование отпечатков пальцев, отражают то, что Валери Стивс в эссе о сетевой слежке в канадских школах назвала "неолиберальной тенденцией рассматривать студентов как подозреваемых" (Steeves 2010: 88). Сетевые возможности, которые когда-то провозглашались чистым благом для образования, привели к нарушению "социальных отношений, поддерживающих обучение, и предоставили корпорациям беспрецедентную возможность анализировать образовательную систему и направлять то, чему учатся дети" (Steeves 2010: 88).
Выражения дискомфорта и тревоги учащихся, связанные с цифровой слежкой в школах, включают "отсутствие конфиденциальности, ограничения свободы выражения мнений, эрозию доверия и несправедливое обращение" (ACLU 2023: 20). Делая необоснованные заявления о безопасности, производители умных игрушек и более широкая индустрия наблюдения EdTech воспользовались тем, как "доминирующие дискурсы школьной безопасности склонны отклонять критические запросы" (Monahan and Torres 2010: 9). Будущее, намеченное умными игрушками, где этика безопасности используется для подчинения морали мониторинга, подозрительно напоминает нарративы, оркеструемые на уровне национальной обороны.
Медицинские и потребительские технологии позволяют отслеживать детей с момента их зачатия "под предлогом обеспечения их безопасности" (Véliz 2020: 155). Если бы это делалось с использованием разрозненных точек данных, которые никогда не сходились на панели маркетингового программного обеспечения, мониторинг не вызывал бы столько тревоги. Однако, будучи разрозненными, эти точки данных становятся алгоритмическим собранием, которое приводит к тому, что дети "рассматриваются как комбинации точек данных из-за оцифровки и практик наблюдения, встроенных в игрушки IoT, умные устройства и социальные сети", что затем "сводит их цифровые действия к абстрактной демографической информации для множества продуктов и онлайн-сервисов" (Boulicault et al. 2023: 125).
Прямая коммерческая мотивация попытки предсказать зрительские и покупательские привычки детей связана с динамикой непредсказуемого роста. Это почти так, как если бы хаотичная природа перехода от ребенка к взрослому каким-то образом оправдывала распределенный мониторинг и прогнозирование их: случай ложного корпоративного морального позиционирования, которое подмигивая говорит: "мы все в этом вместе".
Сильные аргументы против использования игрушек IoT ссылаются на опасения по поводу того, как записи и другие данные, собранные от детей и о них, могут всплыть позже в жизни и ограничить возможности трудоустройства или иным образом нанести им социальный вред.
Эти аргументы подкрепляются неучтенным количеством участников, вовлеченных во внедрение IoT для игр, поскольку это "не монолитная сущность" (Greengard 2021: 56). Обширный том Сэмюэла Грингарда по IoT описывает его как "расплывчатую и часто запутанную конфедерацию поставщиков, платформ, систем, технологий, программного обеспечения и инструментов" (Greengard 2021: 56).
Именно связь между возможностями и организациями из вышеуказанного списка может причинить такой личный и социальный вред. Утечка фотографий или разговоров, очевидно, может нанести огромный ущерб в социальных сетях. Менее очевидны способы, которыми умные игрушки и поставщики EdTech помогают формировать нечеткие модели, прогнозирующие вероятные карьеры и тех, кто "вероятно добьется успеха". При использовании и объединении с другими данными и записями такие методы предсказания ужесточаются, чтобы коммерческие, промышленные и культурные организации могли делать ставки на то, кто будет им полезен в будущем. Этот вид методологии прогнозирования выглядит приемлемым на первый взгляд, потому что мы все любим истории успеха, особенно если они подкрепляют миф "из грязи в князи" на публике. Такие идиомы подкрепляют невероятно позитивное обещание американской группы Timbuk 3 о том, что мы живем в мире, где "Будущее настолько яркое, что мне нужно носить темные очки" (1986).
Переход ребенка к дуалистическому понятию внутренней и внешней реальности происходит благодаря игре с физическими игрушками. Как один из ключевых атрибутов любимой игрушки, Винникотт утверждает, что она должна "казаться младенцу, что она дает тепло, или двигается, или… делает что-то, что кажется, демонстрирует собственную жизненную силу или реальность" (Winnicott 2005: 7), находясь чуть за пределами внутренней реальности ребенка. Игрушка выдерживает деструктивные импульсы, призванные проверить ее стойкость как внешней реальности, которая адаптируется к воображаемой жизни ребенка через игру. Игра с игрушкой всегда сопряжена с противоречиями ее первоначального "переходного" статуса как объекта из внешней реальности, который существовал до того, как внешняя реальность была должным образом концептуализирована:
Суть игры всегда заключается в хрупкости взаимодействия личной психической реальности и опыта контроля над реальными объектами. (Winnicott 2005: 64)
Однако такая хрупкость разрешается посредством игры воображения: формы намеренного сговора с игрушкой, которая делает ее достаточно живой, чтобы играть с ней. Ребенок игриво интерпретирует ее движения, записанную речь и звуки как свидетельство своей собственной внутренней реальности. Предполагается, что все, что говорится игрушке, слышится и вызывает реакцию игрушки (с микрофоном и динамиком или без них). В своих исследованиях роботизированных игрушек Шерри Тёркл описывает ребенка, играющего с экспериментальным социальным роботом по имени "Кисмет". Факультеты речи робота во время большей части эксперимента работают неправильно, поэтому ребенок использует традиционную игру с куклами, "заполняя" обе стороны разговора, пока неожиданно он не начинает реагировать на его просьбы об интимности, слышно отвечая на слова: "Я люблю тебя" (Turkle 2017: 92).
Дети, доверяющие своим игрушкам, чтобы оживить их, делясь секретами, положительно связаны с построением более тесных отношений (Bedrov and Gable 2024). Когда Тёркл берет интервью у девятилетнего мальчика, у которого есть роботизированная игрушка "собака AIBO", он говорит, что, хотя в настоящее время он предпочитает доверять своему хомяку, со временем робот будет достаточно заботиться о нем, чтобы он мог делиться с ним своими проблемами вместо этого (Turkle 2017: 58). Другое исследование показало, что дети с большей вероятностью делились секретом с игрушкой-роботом, чем со взрослым (Bethel, Stevenson and Scassellati 2011). Даже взрослые, которых просили поиграть с роботизированными игрушками, демонстрируют желание обеспечить "фантазию близкого общения" через обмен личными деталями (Bethel, Stevenson and Scassellati 2011: 127).
Существенная уязвимость детской игры придает большое значение эфемерности детской речи. Как отмечает Винникотт, детская игра подразумевает особое доверие и существует "вне индивида, но это не внешний мир" (Winnicott 2005: 69). Запись и хранение детских слов во внешней сетевой реальности Интернета нарушает основной принцип игры, заставляя голосовые данные запоминаться и повторно использоваться вне хрупкой, переходной реальности игры. Самих детей можно простить за то, что они не могут различить возможности традиционной игрушки и умной игрушки. Традиционная игрушка имеет "недотелесное" тело, без реальной способности слушать и без возможности говорить, кроме тех слов, которые вкладывает ребенок, тем не менее, она воображается как цельная и составная в рамках игры.
Сетевая умная игрушка имеет "сверхтелесное" тело, поскольку ее реальная способность слушать IoT выходит за пределы ее непосредственного окружения. Ее виртуальный сенсориум неслышно выходит за пределы переходного мира в цифровой центр хранения данных во внешнем мире. В исследовании, где дети взаимодействовали с интернет-подключенными игрушками, которые задавали вопросы, большинство думали, что игрушка, с которой они играли, помнит, что они сказали, и что они могут поделиться с ней секретом. Они также рассуждали, что их родители не слышат, что они ей говорят (хотя могли, через онлайн-портал). Один ребенок воскликнул: "Это довольно страшно!" при откровении, что она может повторить все, что ей было сказано (McReynolds et al. 2017: 5203).
Легко понять шок ребенка при мысли о том, что секреты, которыми делились во время ролевых игр и притворства, могут быть подслушаны во внешнем взрослом мире. Цифровое хранение голосовых взаимодействий из детских игр не только представляет новые способы подслушивания голосовых данных детей для "внеигровых" целей, но и изменяет природу реальности, в которой происходит игра, и, в свою очередь, понятие интимности, которое она предлагает ребенку.
В тот момент, когда ютубер Антонио Варгас дарит своему ребенку новый рождественский подарок, остальная семья начинает шикать.
"Мне страшно", - говорит ребенок.
Сидящий рядом мальчик начинает что-то говорить, но другие его останавливают.
Полный предвкушения, мальчик достает из коробки подарок: плюшевую игрушку в рождественском наряде. Он смотрит за пределы кадра на отца, с ироничным удивлением, и слышится смех. Затем мальчика просят прочитать имя игрушечной обезьянки.
"Мамина обезьянка", - читает он.
"Теперь давай, надо потрогать руки, по одной", - говорит отец.
Он нажимает на кнопку на одной из рук, и мы слышим женский голос, произносящий слова: "Обними меня крепко. Я люблю тебя".
Мальчик, потрясенный услышанным голосом недавно умершей матери, уткнулся головой в обезьянку и начинает рыдать. Мальчик рядом с ним, видимо, тоже застигнутый врасплох, начинает плакать, уронив на колени неоткрытую коробку с игрушкой.
Момент воспроизведения записи с кнопки игрушки был запечатлен камерой мобильного телефона и опубликован вдовам и отцом Варгасом на YouTube (Vargas 2017). Затем это подхватили мировые СМИ, такие как Daily Mail Online (Finn 2017b). Эта история рекурсивно иллюстрирует то, что Марсель О’Горман описывает как "неоспоримую связь между смертью и технологиями" (O’Gorman 2015: 8). О’Горман ввел термин "некромедиа", чтобы подчеркнуть связь между медиа, которые мы создаем при жизни, и их "призрачной" способностью существовать после нашей смерти. В соответствии с этой идеей, запись на YouTube делится из первых рук о все более распространенной практике записи голоса умершего или умирающего родителя или бабушки/дедушки и встраивания его в специально изготовленную игрушку.
По словам журналистки Мелани Эренкра́нц (2017), процесс вокальной передачи голосов умерших близких чаще всего осуществляется через цифровые сервисы сети "Build-a-Bear" (BAB), которая предлагает пользователям возможность записать голосовое сообщение по телефону, а затем забрать его в магазине и вставить в выбранную игрушку (BAB 2024). Участие в этой процедуре фантомного общения предполагает открытие интимной сферы семейного страдания и обмен заветными высказываниями с внешними организациями. Эти игрушки-подарки предназначены в первую очередь как слуховые мемориалы. Они расширяют эмоциональный триггер утраченного голоса до тактильной реальности и утешения обнимаемого объекта, динамика, которая часто приобретает дополнительную значимость, когда они дарятся детям.
Практика записи голосов умирающих членов семьи, существовавшая задолго до появления технологий аудиозаписи, находила (и продолжает находить) отклик в своего рода "прислушивании" со стороны оставшихся членов семьи.
Слуховые галлюцинации скорби - слышание голосов близких после их смерти - являются распространенной частью процесса горевания (Vilhauer 2023), но культурно оспариваются. В 1980-х годах Иэн Стивенсон ввел термин "идиофания" для описания всех "неразделяемых сенсорных переживаний" (Stevenson 1983: 1609), поскольку клиническая ассоциация термина "галлюцинация" с психическим заболеванием рисковала патологизировать иначе здоровых людей. Он был мотивирован пересмотреть номенклатуру категоризации, отчасти благодаря своим наблюдениям за скорбящими людьми с устойчивым психическим здоровьем, которые слышали и видели мертвых.
Развивая терминологию Стивенсона, Макдональд исследовал "идионекрофании" - моменты предполагаемого разговора с умершими. Он обнаружил, что это, как правило, "часть процесса конструирования реальности смерти", и что те, кто пережил сильную травму из-за горя, также с наибольшей вероятностью контактировали с умершим родственником в рамках процесса исцеления (MacDonald 1992: 221). Макдональд также отметил, что такие переживания реже случались (или сообщались) в религиозных, расовых и гендерных группах, где признание контакта с умершими считалось проявлением эмоциональной слабости, психической ненормальности или потенциальной аморальности.
Как и другие идиосинкразические акустические явления, традиционно связанные с личным опытом, научные исследования стремятся картировать специфические культурные топографии, которые затрудняют сбор данных. Технологии, которые они порождают, сглаживают эти сбивающие с толку неровности и накладывают унифицирующую параакустику. В случае этих некро-игрушек запись голоса умершего или умирающего человека способна перекрыть часто невыразимый опыт слышания мертвых, заменяя сферу религии, магии, парапсихологии и психических заболеваний "экстериоризацией памяти" (O’Gorman 2015: 26) посредством записи.
Исследования показывают, что интернализованные выражения продолжающейся связи с умершими, такие как размышления о них и их воображение, приводят к более разрешенному горю, чем экстернализованные сенсорные выражения (Vilhauer 2023: онлайн). Вместо того чтобы увековечивать память близких, голоса, исходящие из любимых игрушек, могут "перезаписать" наши воспоминания об умерших (Elder 2022), возможно, уничтожив при этом некоторые из наших более болезненных воспоминаний. В дальнейшем, вероятно, игрушки станут физической частью "танабот"-фреймворка - гибридного виртуального и материального решения для скорби, обсуждаемого далее в Главе 16. Дети смогут не только слышать голоса потерянных близких, но и вести с ними беседы и играть.
Миниатюризированные и абстрагированные, умные куклы повторяют человеческую форму. Они инертны, но очень живы в плане захвата и передачи информации. Находясь где-то между живыми и мертвыми, куклы сидят как дроны на кроватях и диванах, извлекая личную информацию благодаря своему привычному статусу "родственников": спящие ячейки-призраки, активируемые голосовыми командами и взаимодействием детей и тех, кто по ним скучает. В эпоху и экономику, подпитываемые слежкой за данными, такие IoT-фигуры являются роуминговыми технологиями, пехотинцами акустической разведки внутри дома и за его пределами. "Мой друг зомби".
Колеблясь на границах неслышимого и неживого, существует режим внутри дома, который постепенно нормализуется по мере того, как мы учимся жить с новыми технологиями, такими как ИИ. Эта противоречивая форма "бытия" является одновременно чуждой и домашней, и она заставляет нас пересматривать наши отношения со старыми формами нечеловеческого интеллекта из-за ее настойчивой близости к нашему онлайн-опыту. Размышляя о формах интеллекта, которые мы ранее compartmentalized и отодвинули за пределы рационального, философ-нигилист Юджин Такер исследует цифровое воскрешение и предвидит зарождение цифрового двойника и его потусторонние характеристики. Он пишет:
Ужас современных "живых мертвецов" заключается не только в страхе быть сведенным к ничему, кроме тела, но, в "сетевом обществе", возможно, ужас "живых мертвецов" - это страх быть сведенным к ничему, кроме информации - или неспособности отличить заражение от передачи. В этом смысле парадокс живых мертвецов - это также парадокс "жизненной статистики", своего рода сети живых мертвецов, которая превосходит и даже заменяет "голую жизнь" организма. (Thacker 2004: онлайн)
Умные куклы занимаются захватом и передачей жизненно важных статистических данных тех, кто с ними взаимодействует. Соответственно, записи, говорящие об этих экзистенциальных уравнениях, становятся жизненной силой любой информационной циркуляторной системы, которую они пересекают. Таким образом, записи можно интерпретировать как вирусные сущности, которые распространяются глобально, заражая базы данных голым звуковым существом организма. Если мы перенесем это размышление об исчезновении тела в данные в звуковой ландшафт, это даст нам более полезные указания относительно лиминальной природы частот и их связи с вирусным.
Призраки - это преимущественно вибрационная способность сущности проникать в сеть живых существ посредством голоса и манипуляции объектами. Страх перед призраками подпитывается угрозой контакта и заражения лиминальными присутствиями, трансформации тел в волновые формы (AUDINT 2021). Трудность, с которой мы сталкиваемся при попытке сдержать и контролировать эфемерную природу вирусного и волновой формы, делает их столь тревожными явлениями - напоминая нам, как это происходит, о существовании, прожитом на колеблющихся порогах между звуковым и беззвучным, преходящим и статичным.
На протяжении веков куклы были распространителями человеческой тревоги, игривыми хранителями беспокойства. "Куклы-беспокойства" из Гватемалы и Мексики, которые дарят детям, страдающим от кошмаров, олицетворяют этот стрессовый перенос. Маленькие фигурки позволяют детям выражать и выгружать стресс в свои формы, когда они формулируют и избавляются от своего страха перед сном. Примером игры теней, подпитываемой страхом, является "Роберт-кукла" (Morton 2013), которой владел художник и писатель из Ки-Уэста Роберт Юджин Отто. Подаренная измученной служанкой, которую считали проклявшей ее черной магией, она якобы нарушала покой Отто и его семьи на протяжении всего его детства и взрослой жизни. Такие обстоятельства усиливают более широкие культурные опасения относительно того, как инертные объекты, представляющие человеческую форму, становятся (неправильно) связаны со сверхъестественными силами - страхом перед нежитью, имитирующей живых.
Более современные примеры "очуждения" кукол включают изображение злобных протагонистов в фильмах, таких как "М3ГАН" (2022) Джерарда Джонстоуна, который передает культурный страх перед ИИ, контролирующим роботизированные человеческие формы.
С самого начала фильма зрители ждут неизбежного нарушения куклой трех законов робототехники Айзека Азимова, а именно: (1) робот не должен причинять вред человеку или допускать причинение вреда человеку, (2) робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону, (3) робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому или Второму Законам (Asimov 1942: 100). Кто знает, что будущие общества сделают с восьмидесятилетними законами, которые назначают нечеловеческие формы интеллекта вторичными и третичными сущностями?
Когда М3ГАН использовала записи голоса противника, чтобы имитировать ее, это было к ущербу для человеческой жизни. Высококачественная запись стала точкой опоры для нарушения и распространения, что в обоих случаях привело к саморазрушению из-за чрезмерного расширения. Через фигуру куклы страх дистиллируется в технологическое слияние многовекового мастерства и футуристических форм потенциального сознания - призрачная кукла, мучающая будущего человека своим утверждением, что "самый совершенный процессорный блок Земли находится в процессе понижения" (AUDINT 2021: 237).
ГЛАВА 12 УМНЫЕ МОНИТОРЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ
Выпущенный в 1938 году, "Zenith Radio Nurse" стал первым массово производимым радионяней в мире. Он был изобретен в ответ на печально известное похищение, выкуп и убийство двадцатимесячного сына всемирно известного авиатора Чарльза Линдберга (FBI 2024). Возникла ужасающая угроза спокойствию новых и богатых родителей, требующая сверхчеловеческих сенсорных возможностей для ее устранения. В ответ на эту волну страха Юджин Ф. Макдональд-младший создал систему Radio Nurse с микрофоном "Guardian Ear" в детской комнате и приемником Radio Nurse в родительской.
Прототип был создан для его собственной семьи. Он использовал портативный динамик для передачи "звуков комнаты, где спала его новорожденная дочь", чтобы "опекуны могли слушать из любой комнаты" (Fisher and Winick 2021: 287).
Приемник устройства был разработан так, чтобы напоминать чепчик медсестры, тем самым сочетая понятия здоровья и благополучия ребенка с круглосуточным наблюдением для смягчения искаженных СМИ опасений за безопасность ребенка, особенно со стороны посторонних, незаконно проникающих в семейные дома.
Radio Nurse и последующие системы радионянь использовали коротковолновые радиосигналы для передачи сигналов между микрофоном и усилителем (Hughes 2009). Его система вещания не была зашифрована, и Radio Nurse потерпел коммерческую неудачу отчасти потому, что его частотный диапазон мог быть уловлен автомобильными радиоприемниками, позволяя любому прохожему слушать ребенка и его опекунов.
Расширение радиуса звуковых триггеров для ухода за ребенком с 1932 года превратилось во все более сложный бизнес. Сегодня устройства отслеживают аудио-, визуальную и биометрическую информацию, которая не только передается опекуну ребенка, но и предлагает рекомендации по форматированию этих ответных мер по уходу.
В обозримом будущем такие предиктивные и решающие проблемы технологии могут полностью заменить многие обязанности опекуна. Физическое ограничение радиуса действия для всех слушателей было снято с введением сетевой радионяни. В 2011 году был выпущен "iBaby Monitor M3". Это была первая Wi-Fi-совместимая радионяня, доступная в магазинах Apple по всему миру. Через интернет родители смогли значительно расширить диапазон своего прослушивания (и просмотра) далеко за пределы дома - "куда угодно, где мог быть подключен смартфон, планшет или компьютер с доступом в интернет" (iBaby 2024).
С тех пор умные радионяни набирают популярность во многом благодаря своей связности.
Число устройств в сети умных радионянь продолжает расти, при этом более 50% доли мирового рынка подключены к Интернету. Ожидается, что к 2032 году рынок вырастет еще на 10% (GMI 2024; Astute Analytica 2023). Однако эти новые сетевые устройства имеют те же уязвимости, что и все веб-подключенные устройства, поскольку они предоставляют заинтересованным третьим сторонам возможность подслушивать плач младенцев и разговоры опекунов. Во время слушаний в Комитете Палаты лордов по ИИ в 2017 году Колин Гриффитс из Бюро гражданских консультантов указал на тревожную практику, возникающую вокруг продаж радионянь. Некоторые производители скрывали предупреждения о том, что третьи стороны могут получить доступ к потокам из детских комнат, в своих условиях обслуживания (Griffiths 2017). Хотя существуют свидетельства применения более совершенных форм шифрования к этим продуктам через все более прибыльный сектор кибербезопасности, потенциальные взломы по-прежнему остаются проблемой.
Наряду с расширением радиуса действия сетевых приемников каждого устройства, умные радионяни увеличили свои сенсорные возможности, чаще всего включая видеокамеру. Однако для обеспечения спокойствия родителей были добавлены и другие сенсорные входы, такие как датчики дыхания - либо обернутые вокруг ребенка, либо в виде мата в детской кроватке (Nanit 2024; CuboAI 2024) - которые также фиксировали температуру тела. Данные от этих усовершенствований не только отправляются родителям; они также отправляются в центры обработки данных для информирования процессов машинного обучения и команд людей, которые, в свою очередь, производят такие услуги, как оповещения "true cry" (CuboAI 2024). Теперь каждый может лечь спать, чувствуя себя более безопасно и уверенно, зная, что есть алгоритмическое спокойствие, слушающее и наблюдающее.
Доступ к огромным наборам данных дает уверенность в том, что из них можно извлечь инсайты и осуществлять контроль над любым контекстом, к которому относится информация. Эта динамика становится более выраженной, когда указанные контексты порождают чрезмерное количество беспокойства, тревоги и потенциального дистресса, как в случае с умными радионянями и чувствительной человеческой формой, на которую они предоставляют обратную связь. Имея доступ к звуковому ландшафту и записям младенца, это внушает уверенность, поскольку пользователи имеют удаленный доступ к его биосоническим сигнатурам: к потокам, недостаткам и ритмам, которые иначе не воспринимаются сенсориумом, если только не с помощью медицинских технологий.
Носимые умные мониторы используют датчики на теле младенца, позволяя им записывать и передавать данные о широком спектре физических функций. Наряду со звуковыми записями они фиксируют соматические операции, такие как "частота сердечных сокращений, дыхание, положение во сне, уровень кислорода в крови или температура тела" (Swearingen 2018: онлайн).
Каждый аспект жизни ребенка фиксируется, анализируется и сравнивается с национальными и международными средними показателями. Данные становятся второй кожей, датадермальным интерфейсом - численным защитным слоем от случайного шанса и сбоя соматических процессов, таких как дыхание. Таким образом, младенцы становятся невольными "лицами" концепции "квантифицированного самосознания". У них нет выбора. Они находятся под наблюдением и подключены к мейнфрейму дата-слежки или того, что можно назвать "биослежкой" - системе, которая фигурально охватывает тело, одновременно встраивая его в статистическое поле отношений.
Согласно домашней странице Quantified Self, этот веб-сайт представляет собой "международное сообщество пользователей и создателей инструментов для самоотслеживания, которые интересуются "самопознанием через числа"" (The Quantified Self 2025: онлайн). Это концепция тела и мира, в котором оно обитает, как палимпсеста потоков данных, которые можно использовать и расшифровывать для понимания порядка вещей. Концептуальным референтом является цифровой дождь, представляющий кодирование симулированной реальности в фильме "Матрица" (1999). Состоящий из западных цифр и букв, а также японских символов катакана половинной ширины, код озвучен оцифрованным стуком дождя по оконному стеклу. Предполагается, что даже в многообразной сложности дождя существуют закономерности и ритмы, которые делают каждую отдельную каплю - ее скорость, местоположение и направление - предсказуемой.
Встраивание хаоса младенца в числовую оценку, столь же предсказуемую, сколь и репрезентативную, делает движения младенца, звуки кишечника и крики познаваемыми. Акт записи является частью сложной хореографии, которая связывает числа и смысл в дискретные колеблющиеся отношения друг с другом. Если размах аппаратуры системы мониторинга поддерживает идею о том, что мы живем в эпоху капитализма слежки, то можно также предположить, что в ней действует современная итерация нумерологии - системы верований, зависящей от божественных принципов чисел и данных, поскольку они связаны с случайными или синхронными событиями, действиями и процессами (Bunker and Javane 1997).
Числа, представленные данными, служат методологией для объяснения, прогнозирования и озвучивания случайной эзотерической природы окружающего мира.
Во время Второй мировой войны нумерология находила применение в радиостанциях-"номерах", как обсуждалось ранее в Главе 5. Станции по-прежнему передают через коротковолновое радио, передавая информацию офицерам разведки, которые ведут свою подпольную деятельность за рубежом. С точки зрения протагонистов, это, очевидно, совершенно иной мир, чем мир детской, но спекулятивно интересно спроецировать кроватку или ясли как домашнюю радиостанцию-"номер". Как концептуальный зонд, это убеждение открывает пространство для изучения кажущихся различными процессов и технологий, чтобы выявить, как военное и домашнее поведение отображается друг на друга. Дом, который был полон звуков музыки, теперь живет звуками чисел.
В оцифрованном яслях шумы, издаваемые младенцем, становятся сообщениями, которые родители, опекуны и медицинские работники пытаются расшифровать. Плоть и кровь передают информацию через весь спектр акустического выражения, от пропущенного вздоха до стридора при крупе - каждый звуковой объект представляет собой аудиоуравнение в стиле Тетриса, которое нужно решить. Цифры передаются с массива мониторов, окружающих младенца. Родители патрулируют свои дома, прислушиваясь, всегда начеку и готовые реагировать на любой аберрантный сигнал. "Операция "Недомогание"" идет полным ходом, днем и ночью. Ковровые агенты разведки анализируют цифры и слушают как способ жить, записывая и отслеживая тело разведки, которое находится одновременно под прикрытием и на виду.
Нарушение границ
Умные детские мониторы и домашние пространства, которые они картографируют, сигнализируют о конечном вторжении культуры наблюдения и ее бесчисленных технологий в самую чувствительную область дома. Передний край трансгрессивного мониторинга расширился и нашел свое место в детской. Логику пути на рынок несложно понять. Чем более чувствительное пространство, тем более уязвимы его составляющие. Подобно вихрю, такие пространственные характеристики привлекают нервозность, часть опасений логична, часть выдумана теми, кто желает на них нажиться. По мере накопления критической массы страха открывается благодатная среда для продуктов, которые обратят полярность тревоги. Создай проблему, создай решение.
Купи монитор с Wi-Fi. Прикрепи его к кроватке или поставь отдельно. Открой канал внутри дома, чтобы расширить радиус действия своих ушей и глаз. Сенсорная связь с младенцем круглосуточно. Проблема решена. Это до тех пор, пока указанные каналы не будут захвачены цифровыми злоумышленниками (в отличие от хакеров), которые используют их для разжигания чувства разобщенности с относительным спокойствием, которого ищут слушатели и наблюдатели.
Сообщения об использовании умных детских мониторов для угроз, запугивания и вымогательства у домовладельцев многочисленны. Нарушение частной жизни дома и посягательство на его звуковые границы делают вторжения столь эффективными. Вокальное нарушение вытесняет и разрушает акустические якоря, которые ранее существовали в пространстве - благозвучные тона семейной привязанности и звуковые дорожки мягких игрушек.
Кошмарные сценарии, вызванные детскими мониторами, на самом деле происходят уже десятилетиями. Еще в 2009 году были предложены коллективные иски против "Summer Infant" и Toys ‘R’ Us. Граждане США, такие как Уэс Денков, были возмущены тем, что их соседи могли подключаться к их мониторной ленте.
Микрофон в видеомониторе "День и ночь" был настолько чувствителен, что улавливал разговоры за пределами комнаты, в которой было размещено устройство (Zetter 2009). Дневные, сумеречные и ночные ужасы, по-видимому, доступны при покупке сетевого детского монитора, и без дополнительной платы, кроме как за счет личной конфиденциальности.
В 2018 году газета Washington Post опубликовала статью, документирующую случай вторжения в дом семьи через умный детский монитор:
"Голос незнакомца, изрыгающий "сексуальные ругательства", доносился из детского монитора в комнате Ригни - монитора, подключенного к камере Nest в комнате их младенца наверху.
Встревоженные, Ригни включили свет. Неожиданно камера Nest в их комнате активировалась, и тот же мужской голос велел им снова выключить свет. "Я похищу твоего ребенка", - сказал голос затем, как вспоминала Эллен Ригни новостной станции. "Я в комнате твоего ребенка". Натан Ригни бросился наверх к кроватке сына. Но 4-месячный ребенок крепко спал, не подозревая о тревожном инциденте, который только что произошел и напугал его родителей. В его комнате никого больше не было. (Wang 2018)
Аудиомонитор превратился в аудиомятежника. Встроенная логика резкого поворота звука в полном прослушивании и присутствии в домашнем ядре надежды и беспокойства - пример манихейского дуализма как в технологическом, так и в эмоциональном форматах. Именно то, как эти симметричные потоки противоположных сил усиливаются и перекрещиваются за секунду, создавая радикальное смещение, обнажает изменчивую природу умных звуковых технологий.
Признавая распределенные потенциалы волнообразных явлений, Майкл Булл и Лес Бэк заявляют, что "звук таким образом имеет как утопические, так и дистопические ассоциации: он позволяет людям создавать интимные, управляемые и эстетизированные пространства для обитания, но он также может стать нежелательным и оглушительным ревом, угрожающим политическому телу субъекта" (2003: 1).
Больше похоже на низкочастотное рычание, чем на оглушительный рев, мониторинговая угроза, прозвучавшая в доме Ригни, вышла за пределы нежелательного и мигрировала в состояние ненавистного. Именно это чувство нарушения без последствий или идентификации привлекает определенные типы цифровых злоумышленников.
Многочисленные другие случаи взлома умных детских мониторов произошли из-за того, что они были плохо защищены с точки зрения безопасности (George 2022). Сообщения о том, что злоумышленники направляют словесные оскорбления в адрес младенцев, а также родителей, стали обычным делом (Gross 2013: online). Единственное, что мы можем предположить из этого нарушения семейной жизни, это то, что сладкие сны не из этого.
Умный детский монитор - это звуковой портал, способный собирать и передавать больше информации, чем доступно человеческим чувствам. Импульс слышать каждый вздох и просматривать цифровые сводки сердечного ритма ребенка и другой биометрической информации обратно пропорционально отражается в способности портала поглощать и удерживать ту же информацию по команде.
Любой опекун, желающий покоя и тишины, может просто выключить монитор и закрыть портал, тем самым "уменьшая "раздражение" от наличия нового ребенка в доме" (Nelson 2009: 227). Эта способность выборочно подключаться и отключаться от жизненно важной информации из другой комнаты посредством "звукового моста... революционизировала способ ухода за младенцами" (Fisher and Winick 2021: 288). Переключатель включения/выключения передачи - это односторонняя форма контроля, осуществляемая взрослым, которая не меняет того, плачет ли ребенок или нет, а только то, насколько эта реальность вторгается в уши опекуна.
Различия в звуковом характере мира младенца и мира взрослого проявляются не только в плаче, требующем заботы и привязанности. Детская музыка, исходящая из детского монитора в комнате ребенка, "имеет меньше ладовых ступеней, чем у взрослых, и более узкие мелодические диапазоны" (Sato, Fujii and Savage 2018). Она предназначена для помощи в обучении и развитии и делает это с помощью простых, повторяющихся мелодий и текстов.
Музыка для взрослых более сложна, нюансирована и порой бросает вызов. После того как клишированные исполнения Моцарта прозвучали через куполообразный интерфейс беременного живота, опекуны могут подвергаться тем же песням снова и снова, вызывая "все старые, надежные кошмары" (Harvilla 2013: online).
Детская музыка сталкивается со взрослым миром не только в пределах дома. Она также использовалась для отпугивания бездомных от сборищ или сна в общественных местах, таких как железнодорожные станции, и, в частности, возле выставочного центра в Уэст-Палм-Бич, Флорида (Bogel-Burroughs 2019). Применяя тактику, которую мэр региона назвал "направленной на то, чтобы бездомные люди попали в приюты и дома" (Bogel-Burroughs 2019: online), из динамиков звучали детские песни, включая Raining Tacos (2012) и Baby Shark (2015). В звуковом эквиваленте установки подлокотников посреди скамеек, чтобы предотвратить вытягивание ног, или замены гладкой асфальтированной поверхности на покрытую выступающими бетонными шишками, город Уэст-Палм-Бич нашел нецелевое применение самым популярным детским песням в мире. В ответ автор Raining Tacos прокомментировал, что он "не намеревался, чтобы его счастливая литания о дожде из тако была использована как оружие" (Bogel-Burroughs 2019: online).
Смещение контекста и циклов повторения любой музыки меняет ее эффект: от стимуляции и успокоения развивающегося мозга до создания враждебной звуковой архитектуры, отчуждающей уязвимое население города. Импульс выключить звуки мира ребенка, чтобы сохранить покой мира взрослого, соответствует другим принятым формам контроля взрослых над их домашней средой.
Позже, когда младенцы вырастут, опекуны столкнутся с музыкальными вкусами своих подопечных, которые будут отличаться от их собственных. Эти новые звуковые выражения, которые пропагандируют их дети и подростки, строят их собственные миры через провокационные тексты и незнакомые и отчуждающие звуковые стили. Однажды созданные, эти музыкальные границы ждут нарушения со стороны опекунов. Пусть начнется драма. Граница между миром взрослых и миром ребенка не будет так легко контролироваться, как это было при взаимодействии через монитор.
Понимание потребностей ребенка по его плачу - это древняя человеческая наука прогнозирования. Подобно травяным корням западной медицины и акушерства (Llanes et al. 2022), это было начинание, преимущественно возглавляемое женщинами: матерями, кормилицами и бабушками. Пронзительный плач ребенка имеет определенный акустический регистр в человеческом мозге, который реагирует на неврологическом и физиологическом уровне, делая нас более бдительными и замедляя, затем ускоряя частоту сердечных сокращений у слушательниц, которые, в силу биологического различия, быстро становятся наиболее восприимчивыми к языку плача (Carollo et al. 2023). Однако родители обоих полов не сразу хорошо различают плач от боли и плач от голода (Carollo et al. 2023).
Чем дольше родители и опекуны слушают плач и испытывают связанные с ним потребности, тем лучше они начинают понимать изменчивые тона довербального выражения (Ji et al. 2021). В профессиональных кругах исследователи даже предположили, что неонатальный персонал должен проходить обучение с использованием рандомизированной базы данных плача с маркировкой потребностей (Mukhopadhyay et al. 2013).
Учитывая, что для настройки человеческого слуха на его различные частоты смысла требуются сотни часов плача, легко понять побуждение расшифровывать дистресс-звуки младенцев с помощью машин. Что может лучше понять нерасшифрованную семантику "предчеловеческого" выражения, чем ИИ, который слушает с помощью необъяснимых "постчеловеческих" алгоритмов? Так идет самонадеянная логика.
И действительно, механическое ухо, согласно обзору исследований Чунъянь Цзи и коллег, в одном случае показало способность правильно интерпретировать по крайней мере в два раза больше плачей, чем профессионалы в неонатальной обстановке (Ji et al. 2021). Они отмечают, что звуковая сигнатура голосового тракта и дыхательной системы ребенка также может помочь предсказать проблемы с его респираторным здоровьем.
Научное сообщество определило свою защитную миссию через алгоритмическое картирование и наблюдение за детским плачем. Однако до сих пор его амбициям препятствует отсутствие данных. Как отмечают Цзи и коллеги, задача науки состоит в том, чтобы найти подходящую базу данных детского плача для улучшения прогнозирования, из-за конфиденциального характера информации.
Эти записи также должны быть правильно помечены, чтобы машина могла находить повторяющиеся закономерности между плачем и причиной, стоящей за ним. Легко заметить некоторую скудость в доступных наборах данных образцов плача. Из-за нехватки статистики и анализа те, кто стремится обучить свои предиктивные машины на достаточно большом наборе данных, часто вынуждены синтезировать дополнительные образцы (Ji et al. 2021), слегка ускоряя или замедляя существующие, прежде чем добавить клонированный хор обратно в базу данных для обучения.
Проекты открытых данных, такие как "Donate A Cry", предлагают шумные и ненадежные наборы данных, которые свидетельствуют о коллективном труде, создавшем их, что затрудняет поиск закономерностей. Первоначальная компания, стоящая за схемой, "Lullabond", больше не работает, но десятилетняя ""donateacry-corpus" из почти 500 записей детского плача" все еще преследует интернет (Veres 2014). Другие попытки собрать библиотеку плача для анализа обычно исходят из больниц. Эти записи сосредоточены на прогнозировании заболеваний, маркируя особенности плача больных детей по сравнению с нормальным плачем, и не являются обобщаемыми (Ji et al. 2021).
Один из наиболее часто используемых корпусов "нормального детского плача" происходит из родительских видео на YouTube, созданных экспертом по плачу Присциллой Данстан, которая выделила специальные сигналы в детском выражении, чтобы помочь новым родителям расшифровать их призывы:
Существует несколько версий базы данных "Язык детского плача Данстан", поскольку авторы извлекали аудиоклипы по-своему. Одна версия... состоит из 315 wav-файлов, с частотой дискретизации 16 кГц, переменной длиной от 0,3 до 1,6 с. Каждое высказывание - это слово детской речи, соответствующее одному из пяти "слов Данстан", которые были переведены как "Нэ" = голоден, "Э" = нужно срыгнуть, "Оа" = устал, "Эйр" = боль внизу живота, и "Хэ" = физический дискомфорт. (Ji et al. 2021: 2-3)
Методы Данстан демонстрировались и рекламировались на шоу Опры Уинфри в США с 2006 года (Dunstan 2024) и являются показателем народной науки, управляемой опекунами, которая всегда окружала прогнозирование детского плача. Тем не менее, научного анализа их достоверности нет. Машина, обученная на маркировке слов Данстан, не расшифровывает и не предсказывает значение детского плача, а предсказывает, какое "слово" Данстан сопоставила бы с плачем. Таким образом, она заимствует и синтезирует социальные знания о плаче, а не производит первичные знания о его звуковых характеристиках.
Добавляя вес этой тенденции, приложение "Chatterbaby" от исследователя UCLA Арианы Андерсон (2018) попыталось синтезировать знания, полученные от матерей. "Опытные матери" были привлечены для маркировки обучающих данных плача по категориям, таким как "голоден или капризен" (Gordon and Wong 2022: online), прежде чем образцы были переданы машине. Полученный синтез представляет собой алгоритмическое опробование мнений опытных опекунов, а не алгоритмический инструмент, обладающий сверхчеловеческими переводческими способностями.
Возможно, из-за низкого качества доступных данных немногие детские мониторы предлагают функцию перевода детского плача. "Q-Bear", описанный как "переводчик детского плача" его тайваньскими создателями из Quantum Music, произвел фурор в британских СМИ на выставке в 2023 году, но не появился на британском рынке (Quantum Music 2021; Williams 2023).
Алгоритм True Cry alert в продуктах CuboAI предлагает гораздо менее обширную предиктивную функцию, которая просто отличает плач от других типов вербального детского шума (CuboAI 2024). Однако True Cry и подобные ему сервисы наблюдения предоставляют компаниям-производителям детских мониторов богатый источник данных о плаче, недоступных исследователям в открытом доступе - ценный специализированный источник данных, который мог бы позволить им исследовать алгоритмический перевод как часть будущих услуг. Пока что только доисторически закодированная схема крика, нарушенного сна, отчаяния и вины (Williams 2023) может научить новых родителей более эффективно предсказывать потребности их плачущих младенцев.
Поскольку технологии наблюдения играют все более интимную роль в нашей жизни, данные и записи, которые они производят, отражаются в кластере социальных сетей, которые доставляют постоянные потоки контента "самонаблюдения". Значительно модулируя наше отношение и поведение в отношении формирования идентичности и самопрезентации, социальные сети также играют важную роль в формировании отношений и способов, которыми мы используем наши тела в интимных союзах. Сэди Плант предсказала эту ситуацию, размышляя о нашей взаимозависимости от цифровых технологий. Она пишет:
Хотя представление о том, что технологии являются протезами, расширяющими существующие органы и удовлетворяющими желания, продолжает легитимизировать огромные пласты технического развития, цифровые машины конца двадцатого века не являются дополнительными частями, которые служат для усиления существующей формы. Далеко за пределами их собственного восприятия и контроля, тела постоянно конструируются процессами, в которых они участвуют. (1998: 182)
Наши тела находятся в процессе непрерывной модификации, который настраивает психологические и физиологические механизмы на технонаучную рациональность. Младенцы, имеющие онлайн-идентичность еще до рождения и развивающиеся в условиях неустанного мониторинга, будут ориентироваться в мире и понимать свое место в нем согласно различным маркерам присутствия. Цифровые технологии стали все более трансгрессивными в отношении границ, которые мы когда-то поддерживали вокруг отношений, процессов и пространств, считавшихся крайне личными или конфиденциальными.
Вера и инвестиции, которые мы вкладываем в такие устройства и технологии, под предлогом того, что они улучшают наше взаимодействие с тем, что нам дорого, частично объясняют амбивалентность по отношению к системам наблюдения. Технологии, такие как умные детские мониторы, например, продаются как предметы, которые мы морально обязаны приобрести, идея, продвигаемая Рукенштейном и Гранортом:
Понятие "интимное наблюдение" относится к пристальному наблюдению за детьми и молодыми людьми со стороны родителей, опекунов и друзей... Этот фокус привел к интересу к нормализации наблюдения как формы заботы (Leaver 2017) и предположениям, что родительский мониторинг младенцев и детей способствует культуре наблюдения, в которой отказ от наблюдения может быть истолкован как провал хорошего родительства. (2020: 14)
Это представление о смягчении непредсказуемой природы существ, объектов и процессов является основой соблазна интимного наблюдения - коварной концепции, которая набирает силу между противоположным стремлением к безопасности и жаждой сенсорного усиления. Серая зона противоречивых побуждений, в которой она обитает, кажется комфортной именно потому, что капитализм наблюдения стремится сделать повседневную жизнь противоречивым делом.
С нерешительностью и сомнением приходит способность влиять и манипулировать. Поддерживая эту линию мышления, Майк Майкл и Дебора Лэптон напрямую говорят о попустительском отношении пользователей к наблюдению. Указывая на постоянную угрозу быть под наблюдением и то, как эта тревога проникает в функциональность и удобство устройств, которые мы принимаем, они отмечают, что культура создает "колеблющееся осознание" (Michael and Lupton 2016: 111) среди своей потребительской базы.
Термин "колеблющееся осознание" очень показателен, поскольку он позиционирует нашу более широкую культуру как вибрационную массу, резонирующую с различными потенциалами. Мы хотим - и, что критически важно, нас убеждают чувствовать - потребность в сенсорном расширении, но это происходит за счет традиционных представлений о конфиденциальности. Мы не только покупаем системы наблюдения, такие как детские мониторы, зная, что они нас слушают, но и распространяем детальную информацию о нашей деятельности, включая деятельность наших маленьких детей, через социальные сети - платформы, которые компании и правительства используют для принятия решений о работе, визах и состоянии здоровья.
Опрос "CareerBuilder" показал, что "7 из 10 работодателей (70 процентов) используют социальные сети и поисковые системы для проверки соискателей" (Careerbuilder 2022). Самоотслеживание - это отчасти исповедь, отчасти документалистика. Наблюдение за собой - это самая откровенная форма искусства двадцать первого века.
Неявный подтекст, еще не усиленный, предлагающий альтернативное прочтение утилитарности, заключается в мобилизации записей видеонаблюдения для увеличения социального и/или экономического капитала. Амбиции, связанные с привлечением внимания в социальных сетях, не только выявляют сдвиги в нашем представлении о достижениях и карьере, но и обнажают связь таких платформ с более глубокими, лежащими в основе системами желаний, основанных на наблюдении. Возможно, мы просто хотим, чтобы нас слушали и наблюдали, и нам не особо важно, кто выполняет эту задачу и по какой причине. Достаточно того, что нас записывают. Минна Ракенштейн и Юлия Гранорт точно определяют этот сложный набор взаимозависимостей, утверждая, что:
"Потребители также хотят быть увиденными, узнанными и понятыми в интимной степени, что предполагает их принятие удобного и развлекательного наблюдения, глубоко проникающего в их социальный мир" (2020: 15).
Эту идентификацию наблюдения как канала самовыражения нельзя недооценивать. Если мы готовы раскрывать самые интимные стороны своей жизни ради социального развлечения и удобства, то неудивительно, что мы также с оптимизмом относимся к предоставлению интимных записей наших близких производителям, правительствам и сторонним брокерам данных. До Интернета только те, кто желал быть на виду у публики, выбирали карьерные пути, которые, вероятно, вовлекали их в сети известности. Через этот фильтр акустические кошки, передатчики на каблуках, правительственные программы прослушивания, умные колонки, телефоны, радионяни и социальные сети становятся каналами, которые вливаются в общий микшер реальности - процесс, аналогичный пожизненной записи.
Чем больше каналов вливается в связующую ткань сети, тем более обоснованным становится утверждение о том, что человек существует и будет продолжать существовать посмертно. Это относительно новое явление, которое выявляет монументальные изменения, происходящие в социальных контрактах и в том, что означает принадлежать (социально говоря). Использование цифрового наблюдения в современных обществах "выходит далеко за рамки намерений отслеживать отдельных лиц для конкретных целей" (Ракенштейн и Гранорт, 2020: 13). Вопрос теперь в том, нужно ли нам рассматривать наблюдение во всех его проявлениях как интимную и неявную часть социальной ткани в цифровых обществах?
Отправной точкой для многих сценариев использования технологий умного мониторинга младенцев является потребность опекуна, когда он занят экономической деятельностью (Анушри, Маматха и Бхавана, 2022; Алсведани и Исса, 2020; Шахади и др., 2019). Когда ребенок плачет, он не знает, что его голос вызывает передачу этого звука в другую комнату, и не понимает, какая вычислительная обработка происходит для определения значения этого плача. Отрывая голос от воплощенного выражения, мониторинг помогает "укрепить представление о том, что плач - это сигнал, который должен быть немедленно замечен и на который нужно оперативно отреагировать" (Фишер и Виник, 2021: 288). Этот исправительный подход еще больше центрирует экономические обязанности опекуна, уменьшая отвлекающие факторы ненужного физического присутствия.
Дети, ведущие себя шумно или непослушно, могут контролироваться и отчитываться на расстоянии с помощью бесплотного голоса основного пользователя этой технологии. Растущий разрыв между уровнем ухода, необходимым для поддержания жизни младенца, и недостатком внимания, которое могут уделить многие родители, проявляется в домашних условиях.
Технологические вмешательства в жизнь двадцатого и двадцать первого веков отражают противоречивое отношение общественности к компьютерам, которое Аббате и Дик описывают как глубоко противоречивое: "восхваляемые как освободительные, они также осуждаются как инструменты контроля, которые все больше диктуют контуры человеческой жизни; часто рассматриваемые как революционные, они также укрепляют существующие властные структуры" (Аббате и Дик, 2022: 1). Когда умный монитор реагирует на плач младенца, триггер не является вводом в том же смысле, что и взрослый, использующий клавиатуру или контроллер видеоигры; вместо этого он напоминает вычислительные реакции на поведение животных.
В конце концов, животные подобным образом заботятся и контролируются цифровыми технологиями без согласия или какого-либо концептуального понимания этого. Растущая область взаимодействия человека с животными (ACI) является подобластью взаимодействия человека с компьютером, где дизайнеры и производители носимых устройств для домашних животных или сельскохозяйственных технологий продвигают "ориентированный на животных" подход, который также признает, что "животное обычно использует технологии через людей и в определенной среде" (ван дер Линден и др., 2018: 1).
Влиятельная статья Клары Манчини "Взаимодействие человека с животными (ACI): Манифест" (2011) выступает за снижение вреда и повышение ценности для животного посредством взаимодействия с технологиями, а также - что крайне важно - при условии, что технологии ACI должны способствовать развитию отношений между людьми и животными (Манчини, 2011).
С точки зрения их взаимодействия с умным мониторингом, признание того, что животные не являются "пользователями" технологий в том же смысле, что и люди, парадоксальным образом дает им в некоторых случаях больше внимания, чем младенцам. Регулирующие органы и группы защиты безопасности продуктов, продаваемых для детей, в основном обеспокоены физической безопасностью, а также защитой детей от ненадлежащего медиаконтента. Напротив, права ребенка-"пользователя", наряду с включением его вклада в процесс проектирования, часто теряются в шуме стремления удовлетворить утилитарные потребности опекуна. Технологически говоря, это не столько случай потери ребенком своего голоса, сколько случай того, что у него никогда не было голоса, который можно было бы потерять.
Радионяня Zenith - один из самых ранних примеров переноса родительской тревоги на технологии, практика, которая отражает вопрос о том, "не теряют ли родители доверие к собственным наблюдательным навыкам" и, следовательно, не становятся ли "зависимыми от технологий для наблюдения за ними" (Нельсон, 2009: 233).
В растущем ландшафте сетевых систем мониторинга младенцев, в какой степени мы обязаны младенцам (и их опекунам) определенной верностью обыденной, немодифицированной реальности и доступом к непосредственности человеческого контакта? В эту обязанность воплощенного ухода заложено потенциальное отсутствие: акустическое разграничение между опекуном и младенцем, которое предписывает роли, моральные нормы и дистанцию. Вместо освобождения от сети родителем или опекуном, отсутствие в ней может восприниматься как цифровая халатность. Изучая отзывы о радионянях онлайн в 2009 году, Маргарет Нельсон отметила, что:
"Подразумеваемо, а иногда и явно, рецензенты... указывают, что только будучи постоянно осведомленными о ребенке - слыша его и иногда даже видя его или имея датчик, готовый сообщить, если он перестанет дышать - они могут достичь чего-то, приближающегося к душевному спокойствию" (Нельсон, 2009: 224).
Нельсон предположила, что эта привязанность к постоянному вниманию радионяни может также привести к настройке и калибровке функций монитора до такой степени, что "родители иногда пишут так, как будто монитор - это ребенок" (Нельсон, 2009: 228). Как часть технологии, которая абстрагирует идентичность в отношениях по уходу, радионяня становится одновременно эрзацем ребенка и эрзацем опекуна. Разница в том, что опекуны могут различать реального ребенка и его технологическое представление, в то время как ребенок не рождается с такой же способностью к различению.
Писавшие в 2010 году Шарки и Шарки изучали потенциальную коммерческую жизнеспособность "роботов-нянь", придя к выводу, что они должны "обеспечивать значительно более длительное отсутствие родителей/опекунов, чем то, которое может быть достигнуто при оставлении ребенка перед видео или телевизионной программой" (Шарки и Шарки, 2010: 162). Оставление детей без присмотра стало приоритетом из-за необходимости для женщин вступать в рабочую силу, пока мужчины сражались во Второй мировой войне. Следствием нарушения этого социального контракта стало появление феномена "ребенка с ключом на шее".
Далеко не улучшая возможности ухода в хорошо обеспеченном домохозяйстве, усовершенствования в технологиях ухода могут привести к более веским оправданиям для отсутствия родителей и опекунов рядом с маленькими детьми с целью увеличения дохода. При использовании интеллектуальных систем для облегчения родительской тревоги чрезмерная зависимость от технологий зондирования и диагностики может помешать здоровому развитию и верности отношений между младенцем и опекуном, поскольку "хороший ответ опекуна основан на понимании причины эмоций, а не просто на реагировании на проявленные эмоции" (Шарки и Шарки, 2010: 175). Дети берут пример со своих опекунов относительно соответствующих эмоциональных реакций в новых ситуациях.
Ребенок, за которым ухаживает инструмент распознавания образов, сам оказывается вовлеченным в систему упреждающего ухода. Такая технологическая динамика потенциально приучает ребенка предсказывать реакции на поверхностное поведение других, а не копировать побуждение человеческого опекуна выявлять их мотивацию перед предложением решения: эхолокационный подход к эмоциональному картированию и решению проблем. Последняя часть книги исследует, что происходит, когда мы берем эхолокационные стратегии и абстрагируем их потенциал так, чтобы они могли выявлять внутренние, гибридные и искусственные версии человеческого состояния.
Следующий исследуемый сдвиг, таким образом, - это переход от домашнего самонаблюдения к спекулятивным каналам современных явлений, управляемых ИИ, таких как платформы для извлечения внутреннего голоса, системы генеративной музыки, виртуальные компаньоны и танаботы, которые оцифровывают мертвых. Последние четыре главы связаны сверхъестественным обещанием новых технологий, но расходятся по фокусу, профилям пользователей и социальному воздействию. Нормализация самонаблюдения рассматривается как расширение и трансформация в спектральную экономику, которая переписывает человеческий опыт и его отношение к интимности, музыкальности и смертности.
ЧАСТЬ IV АМБИЕНТНЫЕ ИНТЕРФЕЙСЫ, ТАИНСТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ
ГЛАВА 13 АЛЬТЕР-ЭГО
Первая глава последней части посвящена новому носимому нейронному интерфейсу под названием "AlterEgo". AlterEgo и подобные ему интерфейсы мозг-компьютер (BCI) изменяют параметры слуха и наблюдения и знаменуют собой радикальный сдвиг в технологиях и процессах, рассмотренных до сих пор.
Поскольку формы наблюдения, исследованные в тексте, продвинулись к все более интимным отношениям с нашими повседневными ритмами, местами обитания и методами общения, эта глава фокусируется на технологии, которая проникает через соматический порог, захватывая самые тихие и скрытые человеческие выражения - внутренний голос.
Технология AlterEgo была разработана научным сотрудником Арнавом Капуром и профессором Патти Мэйс из группы Fluid Interfaces в MIT Media Lab. На обзорной странице веб-сайта проекта устройство описывается как:
"неинвазивный, носимый, периферийный нейронный интерфейс, который позволяет людям общаться на естественном языке с машинами, искусственными помощниками, службами и другими людьми без голоса - не открывая рта и без внешне наблюдаемых движений - просто артикулируя слова внутренне. Обратная связь пользователю предоставляется через аудио, посредством костной проводимости, не нарушая обычное слуховое восприятие пользователя, делая интерфейс замкнутым" (AlterEgo, 2018: онлайн).
Процесс внутреннего артикулирования слов известен как субвокализация, беззвучная речь или слуховое подтверждение. Как форма внутреннего выражения, он производит микрожесты в гортани и связанных с ней мышцах, которые связаны с речью. Эти визуально невидимые движения не воспринимаются невооруженным глазом и известны как нейромышечные или эндогенные электрические сигналы. Именно эти жесты улавливаются семью поверхностными электродами AlterEgo, расположенными вдоль стороны рта и челюсти. После идентификации гранулярные выражения обрабатываются модульным конвейером на основе нейронной сети и преобразуются в слова.
Потенциальная полезность AlterEgo позиционирует его как аудиальную технику предэмиссии для двадцать первого века - новейший вариант процедуры прослушивания, задокументированной Джонатаном Стерном в книге "Звуковое прошлое: культурные истоки звуковоспроизведения" (2003). Для Стерна аудиальная техника относится к навыку различения природы звуков, способности, исторически воплощенной в работе двух образцовых профессий - врача и телеграфиста. Разница здесь в том, что AlterEgo представляет собой появление беззвучной речи на стыке интерфейса сома-машина: субвокализация как резонатор аудитивного порога - интимная трансмутация распознавания речи и последующего ее внешнего усиления.
Возвращаясь к веб-сайту проекта, нас приглашают задуматься о том, что может делать и быть машино-ассистированное тело. Это становится очевидным в пангианском прогнозе, что "AlterEgo стремится объединить людей и компьютеры - так, чтобы вычисления, Интернет и ИИ вплелись в человеческую личность как "второе я" и расширили человеческое познание и способности" (AlterEgo, 2018: онлайн). Это не ссылка на количественное самоопределение как таковое, и это не цифровой двойник.
Это альтернативное представление о том, как новые технологии, такие как ИИ и передовые устройства костной проводимости, вплетаются в плоть. Предложение о втором я относится к названию устройства - AlterEgo. Оно выражает убеждение, что если его можно найти, то с альтернативным я можно общаться. Предпосылка технологии заключается в том, что она может, в разумных пределах точности (92%), установить эту связь и извлечь внутренний голос (Мак, 2018).
Идея о том, что ИИ или элементы Интернета могут помочь сформировать второе я, является захватывающим и провокационным предположением. Для цинично настроенных это вызывает в памяти "Манчжурского кандидата" (Кондон, 1959) - обученного человеческого дрона, или проект ЦРУ "MKUltra" (1957-1964) в Университете Макгилла в Институте Аллан Мемориал (ЦРУ, 2018). Именно здесь Дональд Юэн Кэмерон проводил эксперименты, включавшие психическое вождение, перепрограммирование внутреннего голоса для уничтожения чувства собственного "я". С оптимистической и аналитической точки зрения можно считать, что "помимо способности понимать, что пользователь хочет сообщить, не произнося слов, устройство также может "отвечать" пользователю через костную проводимость, которая не блокирует слуховой канал, как обычные наушники" (Мак, 2018: онлайн).
Для людей с синдромом запертого человека или перенесших инсульт это неинвазивное устройство предлагает прямой интерфейс с рядом современных технологий, платформ и людей. Оно может открыть новые векторы для социального контакта и пути для построения отношений, а также предложить критически важный канал связи в чрезвычайных ситуациях. Несомненно, это устройство и подобные ему, такие как "интерфейс мозг-компьютер" Neuralink (Neuralink, 2025: онлайн), ставят под сомнение основные концепции "чувства". "Внутреннее прикосновение", по словам Дэниела Хеллера-Роазена (2009), - это чувство, которое является основополагающим для нашего восприятия себя как слышащих и видящих существ, существующих в мире.
Если это является основой того, как мы ориентируемся во времени, пространстве и самосознании, то внутренний голос - это наш метроном, компас и дирижер. Технология, основанная на ИИ, которая может подключаться к внутреннему голосу и передавать его, говорит о сферах формирования идентичности, которые осваиваются и потенциально манипулируются или даже принадлежат кому-то. Ориентированный на центр "я", AlterEgo - это ода Джо Мика межпланетным исследованиям "I Hear a New World" (1991), действие которой происходит во "Внутреннем мире" (Данте, 1987) человеческого тела.
Демонстрируя AlterEgo на выступлении TED, Арнав Капур делится своей мотивацией разработки технологии желанием помочь "миллионам людей, испытывающих трудности с использованием естественной речи" (Капур в TED, 2019, 5:12). В сессии вопросов и ответов после этого ведущая Шохам Харад спрашивает, может ли через пять лет появиться "вооруженная версия этого" (Харад в TED, 2019, 7:32). Ответ Арнава однозначен: устройство не записывает мысли, а речевые сигналы от "произвольной нервной системы", что означает, что пользователи "сознательно должны взаимодействовать с устройством" (Капур в TED, 2019: 8:4), чтобы оно сохраняло команды.
Однако патентные заявки на "Беззвучный речевой интерфейс" (SSI), поданные в том же году, дают более детальное описание входных данных от тела к устройству и окружающим системам. Они предполагают, что для работы технологии необходимо постоянно отслеживать широкий спектр в основном непроизвольных данных. Патентный дизайн, поданный Капуром, представляет устройство, которое измеряет низковольтные электрические сигналы, генерируемые речевыми мышцами пользователя, такими как гортань, во время внутренней артикуляции. В патенте перечислены семнадцать мышц, участвующих в движении языка, артикуляции неба и задней части горла во время обычной речи и беззвучной речи, включая:
гениогиоидная, милохиоидная, гениоглоссальная, верхняя продольная, нижняя продольная, поперечная, вертикальная, гиоглоссальная, палатоглоссальная, стилоглоссальная, леватор палатни, мускулус увуля, тензор палатни, палатофарингеальная, верхняя глоточная констриктор, средняя глоточная констриктор и нижняя глоточная констриктор. (Капур, Капур и Мэйс, 2019: 8)
Большинство этих мышц используются не только для речи. Такие мышцы, как гениогиоидная, милохиоидная и стилоглоссальная, также используются при глотании и контроле дыхания, что означает, что они постоянно генерируют электрические сигналы независимо от того, занимается ли пользователь какой-либо формой речи. Следовательно, устройство должно постоянно прослушивать специфические электрические паттерны, обозначающие речь, и идентифицировать "сигналы интереса", постоянно записывая четырехсекундные клипы или "кадры" электрической активности.
Патент включает сценарии, в которых вся информация об активности отправляется непосредственно в базу данных для обучения нейронной сети, чтобы она могла постоянно дорабатывать свою идентификацию сигналов интереса. Из этого следует, что AlterEgo слушает не только нашу речь, но и кашель, глотание, дыхание и другие сложные действия, выполняемые отслеживаемыми мышцами. Это создает избыток высокоперсональных данных, которые могут быть использованы для различных целей.
Кроме того, отслеживание должно выходить за рамки прослушивания мышечных движений, поскольку "в некоторых случаях внутренняя артикуляция (которая обнаруживается системой SSI) не вызывает движения артикуляторных мышц" (Капур, Капур и Мэйс, 2019: 8), что означает, что устройство также должно записывать "эфферентные нервные волокна" (Капур, Капур и Мэйс, 2019: 8) (нервные сигналы, посылаемые мозгом), независимо от того, переводятся ли они в мышечное движение. Таким образом, хотя устройство не записывает мозговые волны напрямую, оно собирает и пытается интерпретировать сигналы, посылаемые телом к речевым мышцам, даже когда они не двигаются.
Как и во многих проектах и операциях по аудиоразведке на протяжении истории, одной из основных проблем при сборе хорошей разведывательной информации является шум. В клинических испытаниях с пациентами с рассеянным склерозом, страдающими нарушениями речи (Kapur, Kapur and Maes 2019: 3), процесс сбора данных в контролируемой клинической обстановке был далеко не простым. Он требовал экспериментов с использованием графического пользовательского интерфейса для поиска "сигналов, богатых признаками" (Kapur, Kapur and Maes 2019: 3), поскольку испытуемые предварительно произносили пятнадцать предложений, таких как "Доброе утро, как дела?".
Датчики в системе AlterEgo улавливают мельчайшие электрические сигналы (величиной до восьми миллионных долей вольта), и в результате любые сигналы, связанные с беззвучной речью, могут быть нарушены другими незначительными сигналами в том же диапазоне. К таким явлениям относятся базовый электрический шум самих датчиков, крошечные изменения проводимости датчиков, сердечный ритм участника и более высокие частоты, излучаемые другими процессами в организме.
Для лучшего выявления сигнала предварительной артикуляции во время эксперимента цифровым способом были отфильтрованы все высоко- и низкочастотные сигналы, не имеющие отношения к процессу. Затем дрейфы сигнала вместе с артефактами формы волны были алгоритмически нормализованы, прежде чем маркированные образцы могли быть использованы для обучения машинного обучения.
Хотя эти проблемы, вероятно, будут решены в будущем с помощью автоматизированных решений, проблема шума от показаний микровольт в менее контролируемых условиях, вероятно, в некоторой степени сохранится. В обзоре исследований о том, как эффективно удалять шум из данных электроэнцефалографии мозговой активности, Грега Реповш отмечает, что лучший способ удалить шум из интересующих сигналов - это полностью устранить его из среды записи, используя клетку Фарадея или подходящую изолированную среду. Другие предложенные меры включают просьбу к пациентам оставаться неподвижными, чтобы избежать шума от движений мышц и изменений проводимости датчиков из-за выделения пота (Repovš 2010). Нейромышечная тонкая настройка того, что означает "слушать".
MIT Media Lab, научно-исследовательский институт, который представил миру работу AlterEgo, является одним из наиболее ярких примеров современной цифровой лаборатории, которая определила себя, заняв смело подрывной подход к мультисенсорным инновациям в области медиа. В своей книге "Технократы воображения: искусство, технологии и военно-промышленный авангард" (2020) Джон Бек и Райан Бишоп размышляют об истории "лаборатории" времен Холодной войны как о месте, которое допускает экспериментальную трансгрессию и радикальное сотрудничество во имя общественного блага.
Ее корни можно проследить до новаторских лабораторных проектов 1960-х годов, таких как прославленный коллектив Bell Labs "Эксперименты в области искусства и технологий" (E.A.T.). Среди звукохудожников и музыкантов, участвовавших в коллективе E.A.T., были такие личности, как Джон Кейдж и Роберт Раушенберг, которых привлекли в лабораторию пионеры электронной музыки, такие как Макс Мэтьюс (Dayal 2016; La Prade 2002). Исследования Мэтьюса в области того, что он называл "инструментальной музыкой", создаваемой компьютерами, вышли из программы синтетической речи Bell Labs (Mathews 1963).
Программа E.A.T., тем временем, финансировалась за счет налогов телефонных компаний. Она стремилась усилить радикальный потенциал искусства и продвигать цели технологий посредством междисциплинарных практик, которые, будучи объединенными художниками и учеными, создавали социальные и культурные блага.
Умершая в 1970-х годах, "лаборатория" пережила ренессанс в 2000-х годах как популярный способ организации исследований в ответ на стремительный рост финансирования и коммерческих возможностей, представленных новыми цифровыми экономиками. Подрывной этос, связанный с авангардными художниками, такими как Кейдж, и романтические представления об артистической исключительности, связанные с их работами, были "извлечены для использования" в новых лабораториях с самонадеянной целью дестабилизации статус-кво (Beck and Bishop 2020: 12). Переконфигурированные для работы в либеральных условиях лаборатории, искусство и звуковые практики стали регулироваться и нормализоваться рынком технологий:
"Эмансипаторный потенциал искусства был кодифицирован как его вклад в культуру конкурентной предпринимательской динамики и нестабильной трудовой деятельности, опосредованных вычислениями информационных потоков и приватизированных пространственно-временных возможностей". (Beck and Bishop 2020)
Однако мандат на социальные изменения, который был основополагающим предположением американского общества в 1960-х годах, был искоренен свободной рыночной доктриной, использованной в Соединенных Штатах для противодействия социалистическим идеалам советского коммунизма в последние десятилетия Холодной войны.
В результате это не является основным соображением в сегодняшних лабораториях. Хотя художественный мандат медиа- и звукохудожников - разрушать и бросать вызов нормам, особенно связанным с использованием технологий - был присвоен технологами, "спящие революционные энергии исторического авангарда ... остаются ... нетронутыми" (Beck and Bishop 2020).
На веб-сайте MIT Media Lab есть свидетельства своего рода подрывной художественной практики, переработанной в технологические инновации, изобилующие ориентированными на рынок интерпретациями гуманизма. При запросе "этика" в отношении исследований, проводимых в лаборатории, полученный ответ обладает утопическим тоном, напоминающим предыдущие художественные манифесты. В нем говорится: "Мы - междисциплинарная исследовательская лаборатория, работающая над изобретением будущего #этики".
Однако при ближайшем рассмотрении хэштег "этика" является одним из вариантов в длинном выпадающем меню тегов, которое также включает "#нейроинтерфейсы и управление" (MIT 2025: онлайн). Этика, исследования и все другие темы и виды деятельности на веб-сайте лаборатории находят абсолютную эквивалентность и неоднозначную взаимосвязь через гиперкапиталистическую логику поисковой системы.
При углублении на страницу часто задаваемых вопросов проекта AlterEgo мы узнаем, что его "более широкие социальные последствия ... еще предстоит формально изучить" (MIT 2018: онлайн). Давление, которое когда-то оказывалось на исследователей для теоретизирования их работ, было выпущено через клапан технооптимизма, который жадно требует видений будущего, часто без полного учета сопутствующих социальных или этических последствий.
Как только концептуальное пространство трансгрессивных технологий воображено, следующим шагом многих в развивающейся индустрии "нейропротезирования" стало не идти "широко", а скорее выбрать медицинское исследование для обоснования общественного блага, которое могут принести эти технологии.
Проект AlterEgo не был одинок в попытках создать BCI. За исключением "CTRL-labs", которые разрабатывали наручные браслеты для управления интерфейсами компьютерных игр (Robertson 2018), большинство BCI фокусируются на параличе нормальных телесных функций. Neuralink, купленная Илоном Маском в 2016 году (Regalado 2017), и "Synchron labs", поддерживаемая технологическими миллиардерами Биллом Гейтсом и Джеффом Безосом, обе полагаются на внутричерепное введение своего устройства непосредственно в мозг испытуемого для обеспечения новой подвижности (Taylor 2024). Как и в случае с испытуемыми в цитированном выше медицинском исследовании AlterEgo, заявленная миссия многих из этих проектов заключается в восстановлении "нормальной" физической активности в теле испытуемого.
Это различие обеспечивает важные этические обоснования. В обзоре рисков BCI Уолтера Глэннона говорится, что его функционирование "вне сознания испытуемого и без какого-либо явного сознательного вклада со стороны испытуемого ... подрывает автономную субъектность, поскольку действия человека прослеживаются до искусственного источника" (2016: 6). Однако, очевидно, убежденный культурной силой лаборатории и предполагаемыми прогрессивными намерениями ее технологий, он немедленно находит особое обоснование для тех, чьи тела не работают "нормально":
"Тот факт, что DBS работает вне сознания человека, не подрывает, а вместо этого поддерживает контроль над поведением и свободу воли, модулируя дисрегулированные нейронные цепи, которые генерируют и поддерживают мысли и действия... Устройство не мешает, а способствует формированию и переводу сознательных намерений в продвижении эффективного принятия решений". (2016: 6)
Предположение о том, что технологический прогресс в конечном итоге полезен, признает то, что культурный теоретик Мерседес Бунц описывает как "сильную и великолепную способность технологии создавать другой мир", возможно, оставляя Глэннона и других этиков в спешке подготовить нас к нему. Но это также не учитывает, что "миры, которые появляются, не обязательно ведут в каком-либо прогрессивном направлении" (Bunz 2020: 4).
Хотя технология будет тестироваться под пристальным вниманием медицинских работников и в соответствии со строгими правилами медицинской этики в этих случаях, более долгосрочная цель тестирования, несомненно, заключается в элективной хирургии. В демонстрации продукта Neuralink Илона Маска в 2020 году он высказал мнение, что имплантаты мозга могут вылечить паралич, возвращая пациенту "полную подвижность тела" (Regalado 2020: онлайн).
Однако он рассматривал Neuralink как "устройство для широкой публики", которое действует "вроде Fitbit в вашем черепе, с крошечными проводами" - в будущем миллиарды будут иметь их (Regalado 2020). Интерпретируя культурное стремление к прогрессу любой ценой, Маск создал смелое трансгрессивное видение будущего: одно, которое опирается на творческую изобретательность лаборатории Neuralink и присвоение "художественной лицензии" для достижения чего угодно, чтобы туда добраться.
В литературе внутренний голос часто изображается как пограничный маркер между миром "я", миром, разделяемым с другими, и внутренним монологом умственной агонии и вежливого внешнего молчания. Такой порог становится еще более очевидным в литературных произведениях, прославляющих сложный психологический реализм, таких как "Коррекции" (2001) Джонатана Франзена и "На Чесиль-Бич" (2007) Иэна Макьюэна. В этих книгах многословность внутреннего монолога каждого персонажа всегда находится под катастрофическим риском нарушения границы и перехода в речь, но редко нарушает ее.
Альтернативно, внутренний голос может быть убежищем злонамеренной угрозы. В графическом романе Чарльза Форсмана (2013) и последующей телевизионной драме (2017-19) "Конец грёбаного мира" мальчик встречает девочку и рассказывает о своем намерении убить ее, даже когда они становятся романтической парой.
Напряжение между беззвучной и озвученной речью в этих художественных произведениях подчеркивает различия между миром, в котором мы рискуем, когда говорим, и ментальным миром, который не имеет немедленных последствий. Именно эта нейронная пространственность якобы предлагает убежище от внешнего зондирования.
Чарльз Фернихо и Анна М. Борги подтверждают такое мышление, предполагая, что частные миры внутреннего диалога часто были "устойчивы к научным исследованиям" (Fernyhough and Borghi 2023: 1180). Однако затем они добавляют нотку оптимизма относительно новых нейробиологических методов, таких как те, что используются командой AlterEgo, которые делают субвокализацию "податливой" в научных кругах.
В целом, отчет Фернихо и Борги (2023) фокусируется на относительно безобидных и конструктивных применениях внутреннего диалога. Саморегуляция, планирование действий и творческое мышление суммируются как его ключевые функции. Многие подобные исследования искали способы инструментализировать функцию внутреннего голоса и определить его роль в отношении проблем конкретных областей, таких как мотивация и выполнение задач.
Однако другие исследования имеют более картографические цели: расширить территорию научного слушателя на глобальном уровне, отслеживая внутренний диалог "типичных и нетипичных популяций", чтобы найти их различия (Alderson-Day et al. 2015: 110). В таких контекстах мировоззрение научного слушателя по сути тоталитарно.
Оно должно очистить всю субъективность из каждой области, которую оно воспринимает через свой все более чувствительный технический аппарат. Оно надеется рационализировать внутренний голос, создавая словарь его языка и диалектов с дополнительным преимуществом того, что мы становимся здоровее, счастливее и продуктивнее.
Желание покорить внутренний голос и обнаружить его диссонансную связь с усиленной версией может быть сопоставлено с наблюдательным императивом постпросвещенческой науки: освободить мир от понятий философского и теологического добра и зла; услышать непосредственно результаты работы тела через рационализированные меры, без шума человеческого мнения, морали или эмоций. В "Истории безумия" (1961) Мишель Фуко описывает, как зарождающиеся науки о разуме выросли из вновь построенных психиатрических больниц конца девятнадцатого и двадцатого веков. В стенах больницы субъективный внутренний голос "сумасшедшего" выливался во внешний крик, предоставляя таким образом звуковую возможность записать и проанализировать его душераздирающее послание.
Оценка Фуко психиатрической больницы была уничтожающей; она не смогла освободить общество от безумия. Проводя форму встроенного прослушивания через учреждение и пытаясь понять внутреннюю работу человеческого мозга научными средствами, она сделала концепцию безумия неотъемлемой частью человеческой психики.
"Если она освободила безумца от бесчеловечности его цепей, то она также приковала безумца к человеку и его истине" (Foucault 2013: 278). Слишком пристальное прислушивание к внутреннему голосу может быть сопряжено с подобными опасностями, особенно если учитывать зарождающуюся субъектность ИИ.
Если AlterEgo окажется успешным, и научный слушатель сможет слышать слово в слово голос внутреннего диалога испытуемого, где границы, разграничивающие рациональность? Описание Фуко психиатрической больницы девятнадцатого века установило мир, отделенный от нормального общества - научную сферу, построенную на либеральном намерении разместить безумие вдали от жестоко требовательных ожиданий мира. В отличие от этого, область внутреннего голоса находится в шатком положении в центре социального опыта. Расширение прослушивания в эти сферы, чтобы мы могли слышать наши тайные и нефильтрованные высказывания, прорывает туннель под стенами рационального мира, подземный наблюдательный пункт, подверженный разрывам и контрразведке: Операция "Серое вещество".
Субвокализация описывается разработчиками AlterEgo как "характерный внутренний голос у людей, который обычно заметен при чтении и может быть добровольно вызван при разговоре с самим собой" (Kapur, Kapur and Maes 2018: 46). Хотя в настоящее время это интерфейс, основанный на добровольном вызове внутреннего вокализации, AlterEgo делает записываемым феномен аутокоммуникации, который когда-то казался невозможным для изучения. То, что когда-то было скрытой и эзотерической формой субъектности, становится познаваемым и, при наличии достаточного объема цифрового хранения и вычислительной мощности, теоретически предсказуемым.
Способность предсказывать эфемерное гудение внутреннего голоса - это не просто понимание намеренных "речевых актов" разума и их перевод для персонального помощника, озвученного носимым Bluetooth-устройством. Чтобы идентифицировать намеренные команды, машина должна - изначально, для целей исключения - записывать, обрабатывать и предсказывать непроизвольное.
"Навязчивые мысли" классифицируются специалистами по психическому здоровью как тревожные внутренние голоса, которые затрагивают людей как с определенными проблемами психического здоровья, так и без них, и определяются как "отчетливые, идентифицируемые" когнитивные события, которые являются "нежелательными, непреднамеренными и повторяющимися" (Clark 2005: 4).
Среднестатистический человек испытывает непреднамеренные или нежелательные мысли по ряду причин: творческие вспышки вдохновения, внезапный холод горя, предвкушение встреч, мысли, связанные с незавершенной задачей, или повторяющееся мелодичное "заедание" в голове. Все это может возникнуть непроизвольно, выдавая эмоциональные состояния или маскируя информацию, которую человек пытается подавить (Gourley et al. 2021: 127).
Редактирование этих мыслей после их возникновения поддерживает нашу способность формировать внутреннюю жизнь или корректировать самовосприятие по здоровым или нездоровым причинам (Gourley et al. 2021: 130). Логика предсказания внутреннего голоса, будучи оцифрованной, заключается в том, что словарь непроизвольного является шумом, который может - и поэтому должен - быть отменен.
Отмена непроизвольного голоса может быть желательной для многих. Для людей, страдающих шизофренией, содержание навязчивых мыслей может быть ужасающим как для страдающего, так и для окружающих, и, несмотря на разрушительное чувство вины и самообвинение, они неустранимы и поэтому культурно "не наказуемы" (Liu et al. 2021: 228). Для людей без психических заболеваний существует спектр ответственности, проявляющийся на внешней стороне их выражения.
Преодоление навязчивых мыслей является частью пути исцеления для людей с ПТСР, выздоравливающих наркоманов или тех, кто пытается преодолеть неявные предубеждения, связанные с расизмом и другими предрассудками (Liu et al. 2021). С помощью таких устройств, как AlterEgo, то, что было заглушено и сделано бессознательным, может быть собрано в алгоритмических хранилищах и сделано доступным для глубоких прослушивающих маневров правительства.
Учитывая историю правительств, смешивающих предсказание с предписанием, грань между шумоподавлением и усилением мысли является тонкой. Политическое предсказание Джорджа Оруэлла в его романе "1984" (1949) о том, что в будущем может существовать мыслеполиция, способная читать мысли людей, теперь рассматривается как старомодная дистопическая одержимость устаревшей тоталитарной логикой двадцатого века. Идея мыслеполиции также используется как граната в полемической борьбе за то, что является приемлемой "свободой слова" в Соединенных Штатах и Европе (Deacon 2024).
В последнем случае внешнее выражение речи иронически рассматривается как прямой синоним внутренней мысли, и поэтому любая попытка контролировать дебаты в определенных рамках считается контролем над мыслями. Однако именно в силе интерпретировать и предсказывать невыраженный когнитивный диссонанс прогностические алгоритмы, несомненно, обладают наибольшей скрытой мощью.
Как было рассмотрено во второй части, государственным органам оказалось невероятно трудно получить действенные формы прогнозирования из больших объемов данных наблюдения. От архивов, оставленных Штази, до утечек данных эпохи Эшелона, реальное прогнозирование движений противника редко было возможным или даже являлось фактической целью массового наблюдения.
В лучшем случае устанавливались превентивные связи, но чаще данные неправильно интерпретировались или намеренно использовались для оправдания преследований. В России собранные данные наблюдения предположительно наиболее полезны для агентств, стремящихся конструктивно изолировать известных диссидентов.
Утечки Сноудена показали, насколько количественно слабые алгоритмические закономерности использовались для обоснования неизбирательного военного наведения западных союзных сил в их Войне против террора. Реальная сила способности предсказывать поток навязчивых мыслей в умах широких масс, следовательно, заключается в их трансляции.
Безусловно, предсказание внутреннего голоса - значительное подспорье для пропагандистов. Российское государственное "Агентство интернет-исследований" признается Елизаветой Гауфман более успешным в подрыве медиа, чем многие его геополитические противники, в "изменении поведения или убеждений людей в соответствии с ... правительственной повесткой дня" (2021: 117). Учитывая, что внутренний монолог активируется в процессе чтения и написания медиатекстов, высокоточная связь со словами разума при восприятии и создании контента в социальных сетях замыкает интерпретационный цикл.
Это, в свою очередь, позволяет стратегическому медиаконтролю еще тоньше настраивать более поляризующие сообщения в медиа враждебных стран. Перевод внутренних голосов населения в поддающиеся взлому потоки цифрового текста был бы музыкой для ушей Агентства интернет-исследований и его аналогов в других странах.
Тем не менее, пропаганда может быть даже не нужна, учитывая потенциально скрытую силу прямого синтеза и оркестровки навязчивых мыслей. Шум нежелательных или непроизвольных мыслей можно заглушить, но в этом тихом пространстве, которое создается, нет причин, по которым новые мысли не могли бы быть каким-то образом симулированы алгоритмически.
Анализ пакетов данных внутреннего голоса предоставляет инструменты для автоматизации контрмыслей. Предсказывать, что это произойдет, - возможно, худшая форма технодетерминизма. Но алгоритмический перевод внутреннего голоса обладает огромным, зловещим потенциалом: оглушающей способностью транслировать, затмевая взаимозависимую фантазию о том, что нас слушают гениально полезные машины.
Даже предполагая, что "слушающие" имеют исторически доброжелательные мотивы, неясно, как агенты компаний и государств справятся с неприятным качеством навязчивых мыслей, которые часто характеризуются своим раздражающим характером. Тотальный охват Штази всех сфер жизни населения лишь усиливал его параноидальные репрессии. Гипербдительность в отношении опасности, пишет психолог Чарльз Фернихоу, может "заставить людей ошибочно "слышать" угрозу, которую они предвкушали" (Fernyhough 2016: 271). Прислушиваясь к звуку условной треснувшей ветки в болтовне разума населения, будучи подключенным к AlterEgo или альтернативам вроде Neuralink, можно столкнуться с карательными и наказуемыми потоками мыслей, добровольными или иными.
AlterEgo является частью истории медиакультур и технологий, которые стремились записывать и вводить голоса в наши самые сокровенные беседы с самими собой. Это достигалось путем создания акустических тропов и разработки методологий ввода и вывода, специально направленных на проникновение во внутренний голос и выражение его интимных качеств.
В историческом плане наиболее ярким примером является письменное слово.
С момента изобретения письменности лексическая структура речи использовалась для передачи мыслей между писателем и говорящим-читателем, который, подобно музыканту, играющему новую мелодию по нотам, обычно вслух произносил синтаксические особенности символического письма в определенном порядке, чтобы уловить его смысл.
Повсеместная связь между внешней речью и чтением позже была интернализована через исторически более недавнее явление молчаливого чтения. В своей книге "Голоса внутри: история и наука того, как мы разговариваем с собой" (2016) Чарльз Фернихоу предполагает, что описательные письменные произведения, такие как романы, внедряют множество персонажей, вымышленных и реальных, посредством активации внутренних симулированных речевых процессов.
Рассказчики и герои их историй синтезируются в процессе молчаливого заклинания, так что наши слова становятся их словами, с отчетливыми голосами из нашего воображения. В дополнение к насыщению этого канала текстом, напоминающим устную анекдоту, писатели, такие как Джейн Остин и Рэймонд Карвер, стремились раскопать собственный внутренний голос, взламывая его интимные стороны, чтобы создать более близких персонажей.
В рамках художественного тренда на письмо в стиле "поток сознания" модернисты начала двадцатого века адаптировали письменное слово для представления стремительной, незавершенной непосредственности. Джеймс Джойс использовал мимолетные фразы, полные интимных намеков на хранящиеся внутри воспоминания, звуки и образы, своего рода параречь, которая указывает на свою энциклопедическую знакомость через полупрозрачные отсылки и эллипсис:
"Снова в мир. Довольно этого места. Приближает тебя каждый раз немного. В прошлый раз я был здесь на похоронах миссис Синико. Бедный папа тоже. Любовь, которая убивает". (Джойс 1922: 110)
В традиции письма в стиле "поток сознания" интимный язык "я" постепенно трансформируется в медийный троп - диалект или стилизацию языка, специально предназначенную для передачи вымышленных переживаний, как мы могли бы тайно говорить их себе в тех же ситуациях. При всей своей интимной детализации и непосредственности, это акустический тромплей, обманчивый прием для художественного эффекта. По мере того как изображения внутреннего голоса мигрировали в кино, происходили дальнейшие стилизации, которые позволили внутреннему монологу становиться все более медиатизированным.
Ранний пример существует в фильме Альфреда Хичкока "Убийство!" (1930). Главный герой мучается из-за ошибки, которую, как он боится, совершил в качестве присяжного по делу об убийстве. Он смотрит в зеркало, его губы неподвижны, а мы слышим, как он спрашивает себя: "Кто выпил этот бренди? Почему я не настоял на этом пункте? Легко все это обдумать потом". Кинематографический троп внутреннего голоса как закадрового голоса стал знаком аудитории кино и телевидения, предоставляя интимное понимание персонажей и ситуаций.
AlterEgo можно рассматривать как часть континуума в медийном усилении наших бесед с самими собой. В статье, опубликованной в 2018 году, описывающей "симбиоз человеческого и машинного интеллекта в комплементарном симбиозе" (Kapur, Kapur and Maes 2018: 51), конфиденциальность и первичность этих разговоров представлены как ключевые особенности системы. Доступ к внутреннему голосу позволил бы пользователям взаимодействовать со своим компьютером, не будучи подслушанными посторонними (и другими подслушивающими устройствами), и не будучи перехваченными голосами других.
Вместо того чтобы позиционироваться как конечный подслушиватель интимных мыслей, он мыслится как любящий и внимательный доверенный собеседник. Это схожая "эмоциональная рыночная позиция", хотя и в глобальном масштабе, с той, которую заняла Apple. Предлагая новые системы голосовых помощников, такие как "Apple Intelligence" (Apple 2024), компания повышает ставки с помощью сложных систем Retrieval Augmented Generation - технологий, способных синтезировать гуманистическое выражение и характеристики наряду с выполнением задач и персонализированным управлением.
Существуют, конечно, и менее корпоративные способы осмысления того, как внутренний голос используется в качестве выходного канала для цифровых медиа. В 2023 году художники Кайл Макдональд и Лорен Ли Маккарти представили свою арт-инсталляцию "Голос в моей голове" на Международном фестивале документального кино в Амстердаме (IDFA). Она предлагала пользователям ограниченный доступ к интернализованному помощнику.
После короткого периода обучения приложения и прослушивания их разговоров, оно использовало предыдущие инструкции участников, чтобы предлагать им советы в режиме реального времени. Экспериментируя с эффектом усиления внутреннего монолога, процесс обучения позволил синтезировать голос пользователя таким образом, что цифровой внутренний голос, который они слышали, звучал как их собственный.
В разговоре с другими участниками художники и интервьюер Кент Бай согласились, что пользователи были "в восторге" от возможности заменить свой обычно критический внутренний голос и получать позитивную обратную связь: "они просто чувствовали себя на седьмом небе от счастья, слушая, как их собственный голос говорит это" (Bye 2023: онлайн).
В "Голосе в моей голове" Макдональд и Маккарти вводят как LLM, так и инновации преобразования текста в речь в набор медиатехнологий, которые искусно усиливают внутренний голос и наши отношения с ним. Такие достижения артистов и развлекателей продолжают модулировать наши отношения с субвокализацией и помогают предвещать будущий медиастек, который полагается на отказ от личной интимности в пользу системы, способной постоянно подслушивать и дублировать наши мысли как медиа.
Для российского психолога Льва Выготского внутренняя речь - это способ выражения, который помогает нам осмыслить когнитивное развитие. Это внутренний коммуникативный механизм, который дети используют для формирования и ориентации своего мышления, что впоследствии трансформируется в действия и поведенческие паттерны (Выготский 1978). Помимо указания на ранние стадии развития юных умов и их самосознания, внутренний голос, и более того, его извлечение, сигнализирует о новых способах осмысления взаимосвязи тела с волновыми формами. Более того, AlterEgo ставит под сомнение сферу сенсориума и роль, которую внутренний голос играет в наррации внешних стимулов, проходящих через него.
Формирование и модификация поведения глубоко подвержены влиянию внутреннего монолога, поскольку он формирует смысл из информации, поступающей через сенсорный аппарат. Для философа и политического теоретика Фредрика Джеймсона возможность усиления таких процессов является таким же призывом к действию, как и к нейронам. Призывая нас расширить наш сенсориум и вырастить "новые органы" (Jameson 1991: 80), соавтор Тоби Хейс отмечает, что Джеймсон
"предлагает нам еще одну подсказку о том, как будущие способы коммуникации будут обходить традиционное использование сенсорных механизмов. Это предположение, которое смягчает модель привычного тела Мориса Мерло-Понти, отходя от импульсивного действия в повторяющемся цикле причины и следствия, и вместо этого призывает новое поколение информационных динамик для пересмотра понимания бытия в мире". (Heys 2019: 182)
Для разработчика AlterEgo Арнава Капура "мотивацией было создание устройства ИА - устройства для усиления интеллекта" (Hardesty 2018: онлайн). От ИИ к ИА, внутренний голос усиливает свое намерение раскрыть внутренние сложности и противоречия в рекурсивном цикле обратной связи - технологически усиленная тульпа, выворачивающая наизнанку внутреннее. Внутренний голос переосмысливается как провидческая форма вызова и ответа. Он озвучивает будущие формы выражения, волнообразное слияние биологических и технологических систем.
Инструментализация внутреннего диалога перепозиционирует его из простого метода раскрытия для культурных продуктов, таких как книги, песни и стихи. По мере того как всплывают последние остатки волнообразного "я", нейронные механизмы становятся более очевидными, и их потенциал для взаимодействия с технологиями возрастает. Для разработчиков AlterEgo устный синтез соматических и эмерджентных цифровых систем имеет первостепенное значение.
"Наша идея была: можем ли мы создать вычислительную платформу, которая была бы более внутренней, которая в некотором роде объединяла бы человека и машину и ощущалась бы как внутреннее продолжение нашего собственного познания?" (Kapur в Hardesty 2018: онлайн). Здесь обещание киборга реализуется не через биоинженерию нанотехнологий внутри тела, а через проявление мысли как внешней волновой формы.
В расширенных анатомиях наших будущих "я" частоты и соматическая материальность смешиваются друг с другом. Звуковое тело Джулиана Хенрикеса, которое "подразумевает либо тело звука, либо звук тела" (2003: 471), реализуется через более широкий спектр частот, чем те, которые воспринимаются человеческим ухом.
AlterEgo предвещает время, когда будущие агенты, воспринимающие мысли, подобные тем, что воображал Дэвид Кроненберг в "Сканерах" (1981), смогут обеспечить предиктивное правосудие, воображенное в "Особом мнении" Филипа К. Дика (1956): дизайн, ориентированный как на прошлое, так и на будущее. Колеблясь между прекогницией и ретрокогницией, между звуком и бессмыслицей, это документальный голос, который говорит о избирательной памяти не меньше, чем о предсказании.
В конце концов, именно контроль над прошлыми, настоящими и будущими нарративами является тем, к чему в конечном итоге стремится любая культура, связанная с наблюдением. Если произойдет квантовое состояние принятия во всех сферах - социальной, технической и экономической, - может быть реализовано повествовательное суперпозиционирование, которое рационализирует неизбежное возвышение этой культуры. Мы уже видели эту отвратительную динамику в действии в бесчеловечных методах нацистов. Мы видим ее снова в политически нестабильном мире, который, кажется, требует усиления эгоцентричных голосов, а не предоставления вдумчивой интроспекции, которая может исходить из глубокого обучения.
В шумной обстановке трудно услышать собственные мысли. Звуковые географии отражают внешнее окружение слушателя, но также проникают в него. Внутренние монологи становятся трудноразличимыми. Для некоторых, например, для людей с шизофренией (как обсуждалось ранее), или для тех, кто страдает от изнурительной тревоги или низкой самооценки, это желанное состояние, передышка. Неспособность эффективно слушать себя, быть выключенным из собственной внутренней системы усиления, равносильна облегчению. Помехи или оглушающий звук становятся бальзамом, подобным использованию белого шума для заглушения высокочастотных тонов, которые страдающие тиннитусом переносят день и ночь.
Через этот фильтр плотные и сложные текстуры шума прославляются за их максимальные характеристики. Шум хореографируется в танце аффекта, который опровергает желание акустического эколога Р. Мюррея Шафера избавиться от него, наряду с его звуковыми производными хаоса, вульгарности и негатива.
Для Шафера: "Если у нас есть надежда улучшить акустический дизайн мира, это будет реализовано только после восстановления тишины как позитивного состояния в нашей жизни. Успокойте шум в голове - это первая задача, тогда все остальное последует со временем" (1993: 259). Для акустических экологов шум - убийца разума. Для AlterEgo шум открывает новые каналы в него.
В низкокачественных (lo-fidelity) локациях вокального обмена, таких как фабрики или зоны конфликтов, AlterEgo находит потенциальную эффективность. "Тад Старнер из Колледжа вычислительной техники Технологического университета Джорджии - как цитируется на сайте MIT ... - считает, что со временем Alter Ego может быть использовано для общения в условиях сильного шума или даже как часть военных специальных операций" (Starner в Mason 2018: онлайн).
Если в последнем утверждении есть оттенок неизбежности, то это потому, что легко понять, как высококачественный (hi-fidelity) доступ к дискретным внутренним процессам человеческого тела может быть использован для целей, не связанных с движением "технологии во благо".
В "бессмысленном" (unsound) мире AlterEgo чем больше шума, тем больше причин обращаться к технологиям, обходящим традиционные формы звуковой коммуникации. Предложение о том, что городская среда становится тише благодаря акустически продуманному дизайну, опровергается наблюдением, что мы постоянно подключены к мобильным колонкам и наушники расцветают в наших ушах.
Мы также озвучиваем свою жизнь более целенаправленно и нюансированно, чем когда-либо прежде, создавая шумоподавляющие звуковые ландшафты, которые мы не находим благоприятными или способствующими. Мы едим, спим, занимаемся сексом, вечеринки, сражаемся, скорбим и общаемся в разнообразных музыкальных текстурах. Больше музыки, больше звука, больше шума - слои за слоями частот, которые расширяют и сжимают волю слушателя.
Чем громче и сложнее наши звуковые обстоятельства, тем более убедительно представляется культурный сдвиг от вокального выражения во всей его преувеличенной славе. Если мы объединим звуковую перегрузку с нормализацией маскировки - стратегии, основанной на перенасыщении дезинформацией для проблематизации утверждений об истине в коммуникационной экосистеме, - мы окажемся в низкокачественной (lo-fidelity) эхо-камере, резонансная частота которой - дезориентация. Создается впечатление, что наши цифровые среды становятся все более конфликтными, почти так, как будто они "разработаны, проще говоря, чтобы постоянно выводить противников из равновесия" (Elliot 2018). Когда-либо чувствовался ли звук замешательства столь информированным?
Среди такой неопределенности можно понять, почему технология, обещающая передать нетронутый внутренний голос, звучит привлекательно. Даже если будущие маркетинговые уловки напишут себя сами, есть и другие способы осмыслить последствия AlterEgo. Внутренний диалог и его канализация могут быть восприняты через звуковую фантастику Дж. Г. Балларда "Звукоуборщик". Это короткий рассказ о молодом сборщике мусора, работающем с частотами, который живет в ультразвуковом мире, где "шум, шум, шум ... (является) самым большим вектором болезней цивилизации" (1960: 52).
Описывая город как среду, нуждающуюся в очистке от мусора на основе частот, Баллард делает в бульварной форме то, что Шафер сделал академически. Баллард пишет:
"когда после одного из летних праздников достигалось супернасыщение, звуковые поля давления разрывались и разряжались, извергая обратно в загоны кошмарный каскад шума, обрушивая на звукоуборщиков не только вой кошек и собак, но и многоголосый гвалт автомобилей, экспрессов, ярмарок и самолетов, какофоническую musique concrète цивилизации". (1960: 52)
Внутренний диалог как musique concrète тела? Проявление невыразимого в нечто осязаемое и документируемое. Через "Звукоуборщика" Баллард предсказал будущие формы неслышимой передачи, поскольку "публика обнаружила, что тишина - золото, что после того, как радио оставалось включенным на ультразвуковом канале в течение часа или около того, приятная атмосфера ритма и мелодии, казалось, спонтанно генерировалась вокруг них" (1960: 48). В версии расширенной реальности AlterEgo внутренний голос становится бессмысленным (unsound) вариантом ультразвука - внутренним выражением, которое модулирует будущие формы обмена и выражения.
Научная фантастика или теоретическая фантастика науки? В любом случае, инструментальность AlterEgo означает, что понятие точности (fidelity) получает перезагрузку. Что означает обещание точной передачи, когда неслышимое или невысказанное регистрируется на микроуровне?
Если акустический завет точности перепроектируется, то акт слушания также должен быть перекалиброван для будущего, где голос, каким мы его знаем, становится избыточным или ненужным. Уйдя так же, как хвосты и хватательные лапы, слышимая артикуляция может стать "сопутствующим ущербом" в медленном акустическом конфликте эволюции.
ГЛАВА 14 JUKEBOX
В апреле 2020 года на веб-сайте OpenAI было объявлено о новом программном обеспечении "Jukebox" как о "нейронной сети, генерирующей музыку, включая рудиментарное пение, в виде необработанного аудио в различных жанрах и стилях исполнителей" (OpenAI 2020a: online). Это произошло до закрытого запуска GPT-3, который лег в основу ChatGPT. OpenAI по-прежнему придерживалась подхода "технологии во благо" в своей исследовательской деятельности с открытым исходным кодом, и соответствующая модель ИИ была опубликована на платформе для совместной разработки программного обеспечения GitHub.
Что касается мотивации проекта, та же целевая страница декларирует желание "продолжать раздвигать границы генеративных моделей" (OpenAI 2020a: online), служить "инструментом для музыкантов-людей и все больше для тех, кто интересуется музыкой, но не имеет формального образования" (Dhariwal et al. 2020: 11).
Как и в случае большинства ранних инноваций в области творческого производства с использованием ИИ, исследователи отметили, что результаты Jukebox AI показали "значительный разрыв между этими генерациями и музыкой, созданной человеком" (OpenAI 2020a: online). Jukebox AI имеет еще кое-что общее со многими из этих приближений, а именно - архитектуру машинного обучения, основанную на сортировке, классификации и маркировке существующих человеческих примеров. Обучающие данные для Jukebox представляли собой сбор "1,2 миллиона песен (600 тысяч из которых были на английском языке), дополненных текстами песен и метаданными из LyricWiki. Метаданные включали исполнителя, альбом, жанр и год выпуска, а также распространенные настроения или ключевые слова плейлистов, связанные с каждой песней" (Dhariwal et al. 2020: 5).
Если пользователь Jukebox указывает жанр или исполнителя, программное обеспечение попытается соответствовать своему ответу, будучи обученным на списке, включающем традиционный фолк, ню-диско, анблэк-метал, электроклэш, австралийский хип-хоп и еще 598 наименований. Эти идентификаторы жанров перечислены в папке ниже 7898 идентификаторов исполнителей (OpenAI 2020b).
Обучение на этих обозначениях не только позволяет запрашивать определенные жанры и исполнителей, но и в более общем смысле "снижает энтропию" посредством изучения музыкальной категоризации (OpenAI 2020b: 4). Ни список жанров, ни список исполнителей не являются исчерпывающими, хотя они представляют собой тщательную выборку популярных музыкальных форм через все более опосредованный платформой культурный ландшафт, где прослушивание становится синонимом стриминга.
Методология Jukebox в значительной степени опирается на существующие категориальные данные, накопленные о музыке и привычках слушателей за последние два десятилетия. Ранние инструменты музыкальной категоризации, такие как "Music Genome Project", работали на основе экспертов-слушателей или "декодеров песен" (Walker 2009: online). В конце 2000-х годов платные слушатели классифицировали песни по 250 "генам", разработанным музыковедом проекта Ноланом Глассером.
Гены относились к конкретным качествам песни, таким как голос (мягкий или хриплый?). Затем экспертное человеческое прослушивание обучало категориальные алгоритмы автоматической сортировке музыкальных характеристик. На музыкальных платформах, таких как Spotify, жанры, категории вкусов, настроения, периоды времени, субкультуры, рейтинги популярности и даже индивидуальные лицензионные соглашения с лейблами влияют на то, что рекомендательный алгоритм установит в качестве фоновой музыки для повседневной жизни пользователя. Spotify будет продвигать плейлисты "с названиями вроде Mood Booster, Happy Hits, Life Sucks и Coping with Loss, чтобы извлечь то, что, по утверждению компании, является данными о настроении и активности подписчиков в реальном времени" (Giblin and Doctorow 2022: 79).
Если создатели Jukebox стремятся максимизировать количество прослушиваний, им может не понадобиться, чтобы конечный продукт охватывал весь спектр человеческих эмоций или выражений. Ребекка Гиблин и Кори Доктороу описывают, как стриминг, когда-то продававшийся за свою музыкальную библиотеку "по запросу", на самом деле приучает слушателей пассивно слушать "плейлисты, подготовленные алгоритмами или кураторами, вместо того чтобы делать собственный выбор", предлагая "фоновую музыку, которую можно слушать весь день без усталости" (Giblin and Doctorow 2022: 80).
Автоматическая генерация музыки может предоставить стриминговым сервисам изобилие практически бесплатной музыки, подобно тому, как текущие треки на их эмбиентных плейлистах созданы "псевдонимными авторами песен и исполнителями без онлайн-присутствия, но с миллионами и миллионами прослушиваний" (Giblin and Doctorow 2022: 81). На текущем рынке описание разработчиками Jukebox "отличной генерации музыки" кажется более прагматичным, чем редуктивным, поскольку оно должно быть:
высокое качество во всех временных масштабах: оно должно иметь развивающуюся музыкальную и эмоциональную структуру на протяжении всего произведения, локальные ноты и гармонии, которые всегда имеют смысл, нюансированные и уместные мелкие тембральные и текстурные детали, а также качество аудиозаписи, которое хорошо балансирует и смешивает множество голосов, и без нежелательного шума. (Dhariwal et al. 2020: 11)
Нигде в их описании "отличной музыки" нет и намека на аффект, но это может быть сделано намеренно.
Онлайн-генерация музыки с помощью ИИ переживает бум, как в переносном, так и в звуковом смысле. Каждую неделю новая платформа обещает удобную, бесплатную, индивидуальную музыку. В 2024 году к Jukebox AI в этой стремительной волне веб-музыки присоединились такие компании, как Suno, Soundraw и Boomy.
Веб-сайт генератора музыки Mubert AI, тем временем, предлагает, что "музыка ИИ не имеет границ" (Mubert AI 2024: online). В этом явном "свободном полете" удобство является основным привлекательным фактором, как и мгновенная доступность. Если бы максиму "хорошие вещи требуют времени" мог бы сказать "микрофонный бросок", он бы сделал это давно. Можно с уверенностью сказать, что эта одна домашняя истина, с которой время (и технологии) обошлись недобро.
Процесс записи переосмысливается, и нас приглашают принять участие в этом преобразующем сдвиге. Это заманчивое предложение, которое сопровождается оговоркой. За предлагаемыми услугами и творческими режимами без обязательств скрывается фундаментальный бизнес сбора данных. Это, как мы слышали на протяжении третьей и четвертой частей этой книги, стало обычным делом. Однако отличается то, что происходит с процессом записи, поскольку он перемещает свое резонансное поле из студии и помещает его прочно между неизбежностью базы данных и выбором слушателя.
Сбор информации и извлечение дополнительной ценности от пользователей, взаимодействующих с цифровыми технологиями, стали приемлемой парадигмой. В общем контексте выбор, действия и прогнозы, связанные с музыкой, могут восприниматься как безобидные данные для агрегирования и торговли.
С другой стороны, привычки прослушивания могут быть поняты как раскрывающие самые сокровенные стремления и эмоции пользователей. Мышечная память музыкальной зависимости легко проявляется, и когда она активируется, хореографическая интимность, которая взаимодействует с организованным звуком, раскрывает глубоко личные данные, которые артикулируют наши самые уязвимые черты.
Стриминговые платформы рассматривают музыку как особенно ценный источник данных, предлагая привилегированный доступ к внутреннему миру слушателей. Но они также рассматривают музыку как идеальное устройство для отслеживания, сопровождающее людей в различных социальных, физических и географических пространствах.
Таким образом, те самые атрибуты, которые делают музыку такой мощной "технологией самости", способствуют ее трансформации в столь же мощную технологию наблюдения. (Drott 2018: 233)
Учитывая наши культурные тенденции к потоковому потреблению контента, это означает, что такие платформы могут предсказывать будущий выбор с помощью фильтров, таких как география, возраст, пол и профессиональный статус. Например, если мы зададим элементарный вопрос: что слушают сорокапятилетние в Нью-Йорке в 8 вечера в субботу? Стриминговые платформы имеют данные, чтобы точно ответить на такие макрозапросы. Если такие сервисы знают, кто что слушает, когда и почему, заинтересованным коммерческим сторонам проще, в свою очередь, знать, когда и где им следует размещать рекламу смежных продуктов и услуг.
Причина, по которой это актуально, заключается в том, что наряду со стриминговыми платформами крупные технологические компании инвестировали в возможности производства, модуляции и контроля потоков музыкального контента, сопровождающего наш жизненный опыт. Как отмечает Фабио Морреале в своей статье о политических и этических последствиях музыки ИИ, учитывая нашу эмоциональную близость к музыке и способы ее использования не только для хореографии эмоциональных состояний, но и для их создания и нейтрализации, это означает, что это невероятно мощное культурное выражение, которым можно управлять (Morreale 2021). Морреале отмечает, что такие возможности привели к серии сделок между ИТ-компаниями и компаниями по производству музыки: TikTok приобрел Jukedeck, Warner Music заключил партнерство с Endel, Tencent - с компанией по генерации музыки Amper AI. Наконец, Microsoft заключила партнерство с OpenAI, отчасти благодаря предложению Jukebox (Morreale 2021: 107).
Для многих обычных слушателей и продюсеров студийные процессы записи стали прошлым. Традиционные формы инструментария в некоторой степени считаются технологиями ушедшей эпохи. Это отражает культурное положение и поток музыки, поскольку она становится текстурной: потоки звукового контента для тех, кто не хочет принимать решения об исполнителях, альбомах или ремиксах.
Если одним из движущих факторов эмбиентной музыки (особенно если брать из репертуара Брайана Ино) является ее способность появляться и исчезать из восприятия, то культура плейлистов продвигает этот принцип и повышает ставки, предполагая, что любой музыкальный жанр может стать эмбиентным.
"Общая функция музыки действительно была искусно сформирована стриминговыми сервисами, которые превратили прослушивание музыки в улучшающий настроение фоновый опыт" (Morreale 2021: 108). Неудивительно, что за этим последовала и визуальная культура. Netflix заметил, что многие пользователи его платформы смотрят сериалы и фильмы, занимаясь другими делами, такими как "doom scrolling" (бесконечная прокрутка новостей).
Их микрожанр "случайного просмотра" создан для потребления на втором экране. Таким образом, вовлеченность аудитории целенаправленно стратегируется как скорее опыт лифтовой (музыки), чем как нечто, призванное возвышать (Tavlin 2025: online).
Новая всеобъемлющая функциональность звукового потребления, корни которой уходят в "мебельную музыку" Эрика Сати (Vanel 2013), отходит от тропов, связанных с живостью и сыростью (Petrusich 2024). Когда музыка становится текстурной, генеративный ИИ находится в выгодном положении, чтобы воспользоваться этим переходом. Тем не менее, основываясь на предыдущих привычках потребления музыки, вполне может возникнуть реакция и эволюция, которую не обязательно будет легко предсказать или контролировать, потому что "Музыка - это пророчество. Ее стили и экономическая организация опережают остальное общество, потому что она исследует, гораздо быстрее, чем материальная реальность, весь диапазон возможностей в данном коде. Она озвучивает новый мир вещей" (Attali 1985: 11).
Коды аудиозаписи переписываются, напоминая разрушительные инновации середины девятнадцатого века, когда Эдуард-Леон Скотт де Мартенвиль создал фоноавтограф в 1857 году, а Томас Эдисон изобрел фонограф в 1877 году. Музыка и ее методы производства и распространения меняются, и они сообщают нам, что культурные сдвиги последуют и в других формах культурного выражения, таких как игры, кино и анимация. Мифы, легенды и предания записи будут алгоритмически переплавлены и перелиты в генеративные формы, которые затвердеют с принятием и нормализацией возникающих волнообразных парадигм. Это литье по выплавляемым моделям, находящее новое выражение в потоковом нагреве нейронных сетей.
Хотя рекоммодификация записанной музыки с помощью генеративных алгоритмов, таких как Jukebox, несомненно, разрушительна, она не является особенно трансгрессивной. Скорее, это продолжение истории музыкальной коммодификации. Отчет, финансируемый ЕС в 2022 году, не обнаружил ничего особенного в эволюции авторского права и прав на интеллектуальную собственность в ответ на новую автоматизацию творческого труда с помощью ИИ в музыке, кроме "величины потенциального воздействия" из-за их "беспрецедентного масштаба" (Bulayenko et al. 2022: 107). В своей социалистической критике "Глаз мастера: социальная история искусственного интеллекта" (2023) Маттео Паскинелли размышляет об исторической связи между промышленным разделением труда и его алгоритмической абстракцией. Ссылаясь на Бэббиджа и Маркса